— Фантастическая литература весь ХХ век четко делилась на две категории. Первую составляют такие авторы, как Иван Ефремов, ранние Стругацкие, Юрий Тупицын, Вячеслав Рыбаков, отчасти Кир Булычев, — они описывают будущее исключительно в светлых тонах, где человечество живет в полной гармонии с собой и природой. Вторую часть составляют авторы, пишущие в жанре постапокалипсиса и социальной антиутопии. Но вот уже несколько десятилетий как «позитивная» фантастика если и осталась, то разве что в произведениях для детей. Почему так произошло?
— Причин две. Первая — сугубо литературная: писать о катастрофах, войнах и прочих трагедиях гораздо проще. Конфликт — это ведь двигатель любого сюжета. Если мы убираем межчеловеческий конфликт, то остается только борьба с силами природы, как у Станислава Лема, ну или несчастная любовь. У Аркадия и Бориса Стругацких весь цикл о «Мире Полудня» написан в таком духе, но они сами со временем поняли, что этот жанр стал вырождаться. Поздние Стругацкие звучат уже совсем не так оптимистично. В целом во всей мировой литературе жанр утопии чрезвычайно узок, такие произведения можно пересчитать по пальцам. Вторая причина состоит в том, что если в конце XIX — начале ХХ веков люди верили, что научно-технический прогресс рано или поздно приведет общество к социальной гармонии, то после двух мировых войн и череды революций вера в то, что развитие науки и технологий приведет человечество в райское будущее, стала выглядеть как минимум наивной. Советские фантасты, которых вы упомянули, были вынуждены писать в жанре утопии, поскольку они существовали в жестких идеологических рамках и вольно или невольно, но отрабатывали госзаказ. Как только идеологический пресс исчез, этот жанр быстро потерял популярность или ушел в нишу детской или юмористической фантастики, как мы это видим в случае Кира Булычева.
— Но, кстати, как раз Кир Булычев — правда, не как самостоятельный автор, а в качестве сценариста фильма Ричарда Викторова «Через тернии к звездам» — в самый разгар брежневского застоя сумел же пусть эзоповым языком, но очень прозрачно описать, что человечество ждет весьма суровое будущее, если оно не возьмется за ум...
— Ну это известный способ говорить о насущных проблемах так, чтобы формально цензорам не к чему было придраться, — перенести действие на другие планеты или в капиталистическую страну. Те же Стругацкие этот прием использовали в «Гадких лебедях». Но, кстати, обмануть цензуру таким образом тоже получалось не всегда. Такой совершенно «системный» автор, как Иван Ефремов, описывает в «Часе Быка» мрачное тоталитарное общество планеты Торманс, и это общество — потомки колонизаторов из системы Белых Звезд — прямой намек на Америку. Тем не менее в советское время этот роман почти не печатали: слишком сильно футурология «Часа Быка» не совпадала с официальным видением коммунистического будущего человечества. С другой стороны, в его же «Туманности Андромеды» победила утопия, однако люди в этой утопии напоминают хорошо воспитанных биороботов, не знающих страстей. У Ефремова описан добрый, правильный, позитивный, но тоталитарный мир, и захочется ли жить в таком «светлом» будущем — еще вопрос. При чтении «Туманности Андромеды» не оставляет ощущение, что автор сам не очень верит в возможность построения такого общества.
— Поскольку сегодня практически весь рынок фантастики заполнен именно антиутопическими произведениями, насколько для писателя, пишущего в этом жанре, легко обратить на себя внимание, не утонуть в этом потоке одинаковых постапокалиптических сюжетов? Может быть, как раз было бы лучше — даже просто с точки зрения рыночной логики — написать что-либо позитивное? Ну как у вас в «Черновике», герой открывает дверь в альтернативный мир Вероз (в одноименном фильме Сергея Мокрицкого — Кимгим), представляющий собой этакий медовый стимпанк...
— Я бы не сказал, что таких авторов совсем нет. Существуют целые поджанры с названием «уютное фэнтези», где миры, может быть, и не избавлены от конфликтов, но тем не менее несут в себе какую-то позитивную энергетику, ощущение стабильности, безопасности. Или возьмите пласт так называемой попаданческой литературы, где персонаж оказывается в прошлом и начинает его активно перестраивать, чтобы избежать ошибок, допущенных предками, — например, чтобы предотвратить мировую войну, или революцию, или распад Советского Союза. На такие произведения тоже есть спрос: люди хотят читать позитивные тексты. Но всё-таки попаданческая литература обращена в прошлое, потому что сегодня писать про светлое будущее и верить в написанное достаточно сложно. У меня у самого есть трилогия «Соглашение», где мир будущей Земли выглядит вполне симпатично, в нем хочется жить — впрочем, действие этих романов происходит на других планетах.
Больше новостей читайте в нашем телеграм-канале @expert_mag