О том, что 12-летних начнут привлекать к добровольческой работе в тыловых структурах, 26 марта сообщил телеканал «Аль-Арабия» со ссылкой на заявление замглавы Корпуса стражей исламской революции (КСИР) Рахима Надали. Он призвал детей 12–13 лет присоединяться к военизированному добровольческому формированию «Басидж» (входит в структуру КСИР). Сообщалось, что детей привлекут к разведке, патрулированию, работе на контрольно-пропускных пунктах, также они будут готовить пищу для войск и ухаживать за ранеными. По информации телеканала, это нарушает международные обязательства Ирана по запрету эксплуатации детей в военных операциях.
Близкие к современности исторические примеры массовой вербовки детей в войска правящими режимами — призыв подростков из гитлерюгенда в отряды фольксштурма в нацистской Германии в конце Великой Отечественной войны, действия режима красных кхмеров под руководством Пол Пота в Камбодже в 1975–1979 гг., практика иранских властей в ходе ирано-иракской войны 1980–1988 гг.
Сегодня случаи использования детей в боевых действиях различными вооруженными группировками и бандами фиксируются в странах Африки (в т.ч. Демократической Республике Конго, Сомали, Судане, Буркина-Фасо, Нигере, Мали), Ближнего Востока (Сирии, Йемене), Юго-Восточной Азии (Мьянме), Латинской Америки (Боливии, Гаити).
По данным ООН, в 2024 г. во всем мире жертвами вербовки и использования в вооруженных конфликтах стали 7 402 ребенка. Это лишь те случаи, о которых стало известно правозащитным органам, реальное число жертв такой практики неизвестно и может быть значительно больше.
Ни о снижении призывного возраста, ни об отправке детей на фронт в Иране речи не идет, обращает внимание член совета правления Центра ближневосточных исследований, эксперт Российского совета по международным делам Кирилл Семёнов: «Детям с 12 лет разрешили поступать в различные добровольческие тыловые структуры, где они будут выполнять небоевые функции — от готовки до работы в госпиталях».
Включение несовершеннолетних в контур безопасности не является признаком истощения военных возможностей Ирана, полагает ведущий научный сотрудник Центра ближневосточных исследований ИМЭМО РАН, профессор НИУ ВШЭ Санкт-Петербург Николай Сухов: «Иран не находится в ситуации, когда ему приходится компенсировать нехватку мобилизационного ресурса за счет детей. Система обязательной службы сохраняется, демографическая база достаточна, а военная архитектура страны построена не только на регулярной армии, но и на многослойной сети парамилитарных и прокси-структур».
Иран исторически опирается не только на классическую армию, а на идею «вооруженного общества», восходящую к опыту ирано-иракской войны 1980–1988 гг., констатирует Николай Сухов: «В этой логике участие подростков — продолжение концепции тотальной мобилизации, где государство стремится интегрировать население в систему безопасности и идеологического воспроизводства. Это одновременно инструмент контроля и инструмент социализации: вовлекая молодежь в такие структуры, государство снижает протестный потенциал и формирует лояльность».
Иранская военная модель изначально не строилась как классическая армия, уязвимая к быстрому «выгоранию» в интенсивном конфликте, подчеркивает Николай Сухов: «Она проектировалась как система длительного сопротивления, распределенной войны и асимметричного ответа. Такая конфигурация позволяет Тегерану не входить в прямое лобовое столкновение с технологически превосходящим противником, а растягивать конфликт, повышая его стоимость для оппонента. Это не война решающего сражения, а война на износ — и в этом формате Иран чувствует себя значительно увереннее. Прямо сейчас страна переходит к гибридной модели мобилизации — перераспределяет ресурсы, усиливает внутренний контур контроля и одновременно демонстрирует готовность к длительной конфронтации, в которой важна не только армия, но и устойчивость общества как такового».
Напав на Иран 28 февраля, США и Израиль просчитались с оценками его потенциала, полагает Кирилл Семёнов: «Например, вопреки ожиданиям, после 12-дневной войны 2025 г. Иран успешно восстановил производство ракет и стремительно восполнил их запасы. Сегодня никто не знает, сколько у Тегерана ракет — были оценки в 2–3 тыс., но в реальности их может быть более 5 тыс. И до сих пор мы видели, как страна наносила удары все более мощными образцами».
Время в этом конфликте работает на Иран, отмечает Кирилл Семёнов: «Он готов вести войну в нынешнем темпе еще долго. Каждое попадание иранских ракет по израильским и американским объектам влияет на оценку ситуации как внутри самих США, так и на отношение их союзников. Именно поэтому Трамп ищет способы переломить ситуацию, например, захватом острова Харк в Персидском заливе, через который Иран экспортирует 90% своей нефти».
Если рассматривать сценарий «игры вдолгую», то устойчивость у Ирана выше, чем у США, говорит Николай Сухов: «Для Тегерана этот конфликт — экзистенциальный вопрос, страна готова нести высокие издержки. Для Вашингтона же это лишь один из внешних театров, где политическая воля ограничена внутренними факторами — электоральным циклом, общественным мнением, бюджетными приоритетами. В этом смысле асимметрия действительно работает в пользу Ирана: он может позволить себе более длинный горизонт планирования».
Тем не менее утверждать, что отступить в итоге придется именно Вашингтону, было бы упрощением, уверен Николай Сухов: «США сохраняют подавляющее технологическое и финансовое превосходство, контроль над глобальной финансовой системой и сетью союзников. Их задача — не обязательно „победить“ Иран в классическом смысле, а удерживать его в состоянии ограниченных возможностей, не допуская стратегического усиления».