Почему мы бедны?

Владимир Лопухин
17 января 2000, 00:00

В мире нет законов, обрекающих Россию на вечную нищету

Двадцатый век для России - век неудавшихся реформ. В его начале страна уже было вошла в основной поток мирового социального развития, оставалось закрепиться на достигнутых позициях. Но в 1917 году мы надолго угодили в ловушку. А сейчас даже самые большие романтики реформы, кажется, поняли, что и в 1991-1998 гг. не случилось дуриком пропихнуться в ряд развитых и цивилизованных, вырвавшись из тупика. Хотелось бы, однако, понять, обречены ли мы сидеть в этом тупике вечно.

Как государство богатеет

Вроде бы все переменилось, но все осталось по-прежнему: мы за бортом. Надо понять, какой, где и в чем был сделан стратегический просчет. То, что будет говориться дальше, в привычную логику не вписывается - речь и пойдет о том, чего в этой логике не хватало, чтобы реформы сработали.

На излете горбачевской поры в массовое сознание вновь усиленно вколачивался ленинский пропагандистский тезис: мы живем так, как работаем. Это была большая ложь. По производительности труда мы отставали от США чуть больше чем на половину, а жили - официально впятеро, а фактически на порядок хуже. С тех пор соотношение только ухудшилось. Следовательно, мы живем так, как мы организованы. Наша организация стоит нам очень дорого. Ценой ее стала потеря огромных кусков территорий, миллионы не худших уехавших людей, размывание целых пластов культуры. Каждый по отдельности вроде бы умный, а как соберемся - получается дурость. Мы вопреки классическому закону Адама Смита, объединяясь, больше теряем, чем приобретаем.

Противоречивые чувства, какой-то раскол сознания вызывает простой вопрос: богатая Россия страна или бедная? У нас на 3% мирового населения приходится 13% территории, 24% интеллектуальных и 41% природных ресурсов да еще есть богатейшая, хотя и численно не измеримая, культура. Однако на уровне благосостояния, иными словами по продуктивности экономики, Россия - одна из беднейших в мире. Почему же мы бедны?

Теорий богатства в мире не так много. К тому же большинство из них доказало свою несостоятельность, что, впрочем, не означает, будто они изъяты из обращения. Выстроенные на базе этих теорий примитивные объяснения сложных процессов давно стали стереотипами сознания и основой для существования политических движений, то есть зажили своей жизнью. Возможность манипулировать массовым сознанием с помощью этих теорий оказалась важнее их экономической несостоятельности.

Самая старая теория - климатическая. В соответствии с ней богаты те страны, где климат умеренный, где в былые времена выживание зимой зависело от тщательного планирования и бережливости. Однако из этого правила появляется все больше и больше исключений. В ХХ веке ими стали страны - экспортеры нефти, в список стран с самым высоким душевым доходом вошли тропические Гонконг и Сингапур.

Богаты те страны, где мало эксплуатации, - это марксистская теория. У нее много сторонников, в том числе и на Западе, где интеллект и образование проигрывают конкуренцию деловой хватке, что выталкивает интеллектуалов в культуру обиженных. Мы тоже понимаем теперь, что капитализм не рай, но в отличие от западных интеллектуалов у нас есть довольно устойчивая прививка против марксизма - жизнь в реальном социализме. Марксистская теория провалилась во всех своих основных выводах. Никак не обнаруживается тенденция к абсолютному обнищанию при капитализме. Наоборот, оказалось, что, чем более развита капиталистическая страна, тем больше в ней среднего класса. Не оправдалась и догма нарастающего обобществления производства. Всемирная приватизация лишь подтвердила тот факт, что права человека на производство, то есть собственность и вытекающее из нее распределение по труду, важнее прав на равномерное распределение произведенного.

Третья теория богатства - империалистическая, ленинская теория, воплощенная в экономическую доктрину зависимости Рауля Пребиша. Согласно ей богатые страны эксплуатируют бедные, неэквивалентно обмениваясь с ними. Исходя из этой доктрины, ставшей на многие десятилетия основной для стран догоняющего развития, бедные страны начали ориентироваться на самообеспечение. В итоге оказалось, что вырваться вперед смогли немногие, причем как раз те, которые этой теории не следовали, - Тайвань, Испания, Мексика, Сингапур, Южная Корея и некоторые другие. Они развивали конкурентоспособные экспортные отрасли. Это позволило им занимать все более широкие ниши в мировом разделении труда, развиваясь в направлении более капиталоемких и наукоемких отраслей. Вывод тут прост: неэквивалентность обмена, которую никто не отрицает, более чем компенсируется дополнительным доходом конкурентоспособных отраслей, выводящих на новые рынки.

К марксистско-ленинским теориям примыкает и теория увязки эффективности власти с прогрессивностью правящего класса. В соответствии с этой теорией на самое эффективное управление способны наиболее угнетенные, а значит, наиболее передовые классы. Она тоже провалилась, что очевидно на примерах Гаити и Либерии, где у власти находятся бывшие рабы. Здесь уровень жизни один из самых низких в мире.

Существует еще теория силы, позволяющей осуществить захват богатства. Наиболее яркий пример ее провала - Германия: стоило ей отказаться от агрессивной милитаристической геополитики и перейти к экономической конкуренции за мировое господство, как страна укрепилась в качестве сверхдержавы.

Сегодня наиболее общеупотребительной является либеральная теория. В соответствии с ней богаты те страны, где развиты институты демократического капитализма - парламенты, частные компании, свободное денежное обращение, независимые суды, частная пресса и т. д. Если эти институты есть, то богатство приходит автоматически. Россия отдала дань либеральной теории и оказалась далеко не первой страной, доказавшей на собственном опыте ее несостоятельность. До нас уже многократно была продемонстрирована возможность превращения названных атрибутов демократического капитализма в фасад, прикрывающий другие реалии: олигархию, коррупцию и непрофессионализм. Мы лишь повторили опыт латиноамериканских и африканских стран, а также некоторых государств Азии и арабского мира. Роман "Сто лет одиночества", как известно, был написан не в России.

О первичности духа

Жертвы, приносимые на алтарь либерализма, не были напрасны. Все упомянутые институты действительно необходимы для устойчивого социально-экономического процветания: при прочих равных рыночные институты и методы работают лучше, чем административные. Однако они не являются главным и достаточным условием процветания.

Сегодня остается неопровергнутой ценностная теория: богаты те страны, где доминирует продуктивная культура.

Идейной основой этой теории стали исследования Макса Вебера. Анализируя доход протестантских и католических семей в Бадене в 1904-1905 гг., Вебер обнаружил, что у протестантов уровень жизни существенно выше. В своей знаменитой книге "Протестантская этика и дух капитализма" Вебер попытался объяснить, почему ценности и нормы, прививаемые аскетическим кальвинизмом, стали более эффективным стимулом для предпринимательства, накопления капитала и чувства общинной ответственности, чем ценности, культивируемые католицизмом.

Жизнь уточнила и эту теорию. Выяснилось, например, что китайцы, поселившиеся в США, добиваются процветания большего, чем любая другая национальная община в этой стране. Лишившись возможности относиться к государству как к "отцу", часто оставив на родине отца реального, таким образом, утратив идолов, китайцы начинают искать опоры внутри себя. К этому прибавляется американское специализированно-профессиональное образование вместо принятого в Китае универсально-классического. Конфуцианская культура была оценена Вебером как контрпродуктивная, но, как выясняется, ее носители, не принципиально модернизировав традиционный этический кодекс, оказываются способными выдержать любую конкуренцию.

Ценности одной и той же культуры могут меняться не только тогда, когда ее носители оказываются оторванными от родных осин, но и под воздействием иных факторов. Ослабление всепроникающего влияния церкви в регулировании поведения людей с одновременным заполнением образовавшихся ниш картезианским эмпиризмом, рационализмом и прагматизмом позволило многим католическим странам выйти на уровень динамичного экономического развития.

Современным последователям этой теории во многом удалось структурировать системы ценностей, привести их в обозримый и поддающийся измерению социологическими методами вид, то есть, по-моему, совершить прорыв от гениальных догадок Макса Вебера к готовой к применению доктрине.

В частности, Лоуренс Харрисон, анализируя причины провала либеральных программ реформ, проводимых с американской помощью в Латинской Америке, сумел выявить ценностный набор, минимально необходимый для экономического процветания нации.

К аналогичным Харрисону выводам привела работа клуба "2015", объединяющего российских предпринимателей и менеджеров, над проектом "Сценарии для России". Выяснилось, что из четырех основных вызовов, с которыми сталкивается страна, три относятся к ценностному ряду (низкая производительность труда, неудовлетворительный уровень жизни народа, неработающий социальный контракт).

Наше всегдашнее "не обманешь - не продашь", безответственность всех, в особенности государства, дают особый тип хозяйственных отношений, который можно было бы определить как формы низкого доверия. Этот тип отношений приводит к крайне низкой эффективности производства, не только не привлекает капитал, но, напротив, стимулирует его вывоз, обесценивает значение труда, профессионализма, бережливости, практически исключает возможность честно зарабатывать, то есть подрывает основы здорового, развивающегося общества.

Необходимые оговорки

Первое, что следует отметить: в ценностной теории богатства речь не идет обо всей духовности народа. Речь идет об узком круге ценностей, которые обеспечивают экономический прогресс. При этом ценности, в самом коротком, формальном определении, принадлежащем профессору В. А. Кутюргину, - это то, что определяет средства достижения целей человеком.

Во-вторых, ценности экономического процветания не главное для людей; выше них находится свобода, которая в свою очередь не самоцель, а, как изящно определил один из современных идеологов католической церкви Рокко Бутильони, дается человеку, чтобы сделать возможным свободное послушание истине, свободную самоотдачу в любви.

В-третьих, вступая на почву культурных предпочтений, приходится отказаться от культурного релятивизма, от признания всех культур равноценными. Это возможно потому, что оценивается не культура вообще, а система ценностей применительно к экономическому прогрессу.

Четвертое. А хорошо ли быть богатыми? В нашем народе в силу православной традиции к богатству отношение негативное. Пусть так, но отказ от богатства должен быть добровольным. Принудительная бедность не только никого не освобождает, но, наоборот, лишь закрепощает людей в их корыстных побуждениях. Можно согласиться с Н. И. Бердяевым в том, что по мере решения насущных проблем перед нормальным человеком встают новые, более серьезные, вечные вопросы бытия.

В-пятых, в любом обществе сосуществует множество субкультур. Это нормально. Для процветания важно, какая из субкультур является доминирующей. В России сегодня, по-видимому, субкультуры сосуществуют независимо, не смешиваясь, как овощной салат. У нас еще есть возможность консолидировать общество на основе здоровой доминирующей культуры, которая, как плавильный котел, будет формировать наше общество.

В-шестых, культура может меняться как в лучшую, так и в худшую сторону. В ХХ веке удалось сменить доминирующую систему ценностей в таких странах, как Тайвань, Испания, Южная Корея и Сингапур. Мы можем опираться на опыт этих стран, хотя ценности, как правило, бессознательны, и в силу этого процесс их изменения далеко не тривиален. Как сказал Андрей Кончаловский, ценности изменить нельзя, но и не изменять невозможно.

Седьмая оговорка. Как в биологии при всем многообразии элементов видов животных мало, так и систем ценностей существует в мире тоже немного. Продуктивная система ценностей строится всего на трех основных узлах: доверие, ответственность и личность. Эта конструкция является универсальной для любых продуктивных культур - из-за непонимания этого, возможно, и провалились столь бесславно поиски "русской национальной идеи".

Радиус доверия

В традиционном обществе радиус доверия ограничен пределами семьи или клана. В продуктивном обществе радиус доверия определяется не по кровнородственным связям, а по морально-этическим понятиям.

В любой точке земного шара и во все времена там, где радиус доверия ограничен семьей, все выходящее за пределы семьи в лучшем случае безлично, как правило же - враждебно. В таком обществе процветает коррупция, склонность к засорению общественных мест, пассивность (не "что я сделал", а "что со мной сделали"), уклонение от уплаты налогов и вообще от любых общественных обязанностей, обращенность к прошлому, негативное отношение к новому как к расшатыванию устоев, воинствующий непрофессионализм. Переход от доверия по родству к доверию по морально-этическим понятиям очень труден. Христос сказал: "Не думайте, что Я пришел принести мир на землю, не мир пришел Я принести, но меч... Враги ваши - домашние ваши" (Матф. 10,34).

Другой вопрос в том, что понятия, формирующие радиус доверия, могут быть разными.

Доверие имеет огромное значение для жизнеспособности политических систем, в которых допускается разнообразие. Особое значение оно приобретает, когда происходят демократические выборы. Там, где недостает доверия и отождествления, чувства "мы", всегда есть место для политической поляризации и автократической власти.

Доверие столь же необходимо для децентрализованных, то есть наиболее эффективных, экономических систем. И компании, и госсектор в странах "малого радиуса доверия" обычно находятся под прессом централизации со множеством контролирующих механизмов и процедур, якобы предназначенных для профилактики мошенничества. В реальности же эти механизмы не только удушают творчество, но и сами открыты коррупции и увековечивают привилегии.

Ответственность

Доверие между людьми не может возникать и поддерживаться, если действия людей не соответствуют взаимным ожиданиям. Макс Вебер, признавая важность взаимосвязи между этикой и экономическим успехом, считал, что акцент католической церкви на "жизни после смерти" и ее более, по его мнению, гибкая этическая система ставят католиков в этой жизни в менее выгодное положение по сравнению с протестантами: "Бог кальвинизма требует от верующих не просто отдельных хороших поступков, а целой жизни, в течение которой хорошие поступки будут объединены в стройную систему. У него нет места для весьма гуманного католического цикла греха, раскаяния, искупления и отпущения, вслед за которым позволяется новый грех".

От индивидуума требуется нести личную и социальную ответственность в меру своего общественного положения. Альтернативная модель - освобождение от ответственности по мере роста власти, то есть победитель получает все.

Государство в продуктивной культуре - сильный партнер, оказывающий и получающий услуги, задавая образец строгости этических норм. В контрпродуктивной - государство навязывает идентичность понятий государства и страны, что служит ему обоснованием прав на безвозмездные отношения с народом. Я (государство, выражающее интересы страны) - начальник, ты (народ) - дурак.

В этой системе координат важным становится место интеллектуальной элиты, ее способность вести общество к собственному переосознанию и обновлять на этой основе культурный мировоззренческий баланс страны. Другим стратегическим направлением является детское воспитание, в процессе которого закладываются многие основные типы поведения и реакции на социальную среду.

Личность

Наверное, нет другого понятия, которое бы столь яростно и систематически обесценивалось при коммунистическом режиме, как Личность. Одно лишь приближение к превращению человека в личность преследовалось. Старая система даже свои провалы оборачивала как инструмент для подавления личности. Чего стоит, к примеру, "культ личности" в качестве формулы оценки деятельности Сталина, который беспощадно растаптывал любые возможности роста самостоятельности людей, неуклонно оболванивая их до винтиков тоталитарного государства. Прекрасный пропагандистский трюк, после которого советский народ понял: прав был парторг, "личность" - это ужасная гадость, а уж возведенная в культ - просто кровавый кошмар.

Превращение человека в целостную личность - уже немало. Но существует еще и, по определению Иоанна Павла II, "деятельная личность", и "самореализовавшаяся" личность Абрахама Маслоу. Согласно Э. Л. Харрисону, для достижения продуктивного уровня личностного развития необходимы следующие элементы.

Первый - образование. Непрофессионал сегодня мало кому нужен, его труд почти всегда может заменить машина, если только он не согласен работать за все меньшие гроши. Глубина проникновения в предмет определяет ценность человека и, соответственно, его глубину понимания жизни и самоуважение, которое в равной мере базируется на наличии богатого внутреннего мира и уважении окружающих.

Второй элемент - труд. Именно в труде человек выражает свое главное качество, способность творить.

Третье - это бережливость, способность контролировать свои желания ради создания прочной базы для себя и своих близких.

Четвертый, основной элемент продуктивной личности - непрерывное самосовершенствование, работа над собой. Это готовность признавать собственные ошибки, двигаясь вперед в рамках первых трех измерений.

Пятый - доход. Включение продуктивной личности в общественную жизнь приносит добавленную стоимость, то есть либо увеличивает производимый с ее участием продукт, либо сокращает издержки. Получаемый такой личностью доход не является результатом перераспределения наличных ресурсов, а лишь частью их приращения. В итоге человек может жить по совести и быть успешным.

Российская действительность

Приступив к осуществлению реформ в 1991 году, мы оказались крайне ограничены в выборе осуществляющих их сил. У нас не было ни политических партий, ни частных собственников; традиционные силы - армия, силовики, идеологический аппарат - были деморализованы. Единственной не окончательно добитой, хотя и в достаточной мере униженной силой оказался госаппарат - административная власть. Эта власть и стала главным проводником реформ.

Что же касается ценностного фундамента, то ситуацию наиболее точно сформулировал писатель Лев Разгон. В 1992 году, когда я стал сетовать ему на то, что в ближнем политическом бою утрачивается чувство стратегической перспективы, он ответил так: "Главный ресурс ваших реформ - это полная деморализация советского народа. Вы можете делать с ним все что угодно. Он не ответит". Тогда я как-то сразу ему поверил и успокоился, очевидно, принципиально не оценив роль ценностного базиса в судьбе проводимых реформ.

В выборе принимаемых решений административная власть опиралась на чувство собственной неполноценности, возникшее прежде всего вследствие сокращения объема ресурсов и пространства маневра для их перераспределения, а также в ходе неизбежных контактов как с партийно-политической властью, так и с внешним миром. Сходные ощущения переживала и обслуживающая власть часть интеллектуальной элиты, обладавшая витринно-книжным знанием современного капитализма. Третьим по перечислению, но не по значению, двигателем реформ стало нечленораздельное, но от этого не менее сильное чувство обездоленности российского народа, жаждавшего хоть каких-то перемен в своей участи и в силу этого готового поддерживать поначалу любые реальные преобразования.

Мало сказать, что административная власть не была чистым проводником либеральных реформ. Она обладала собственными, взращенными в недрах абсолютистского государства традициями и интересами, ставшими фильтром осуществляемых преобразований. Тут уместнее всего, по-видимому, обратиться к наследию отца русской бюрократии М. М. Сперанского, сформулировавшего так называемое Правило N1, гласящее, что ни одно государственное установление не может быть прописано так, чтобы его можно было применять без прямого участия чиновника.

Идеология Сперанского, ставшего предтечей наших реформаторов, предопределила качественное отличие реформ, проводимых в России, от реформ в послевоенной Германии. Сравнение здесь, по-видимому, уместно не только потому, что перед началом реформ Германия потерпела поражение в войне, а Россия проиграла холодную войну, но и в силу выходящей при ценностном подходе на первый план необходимости для обеих стран выбраться из-под обломков тоталитарных режимов.

Признанный отец немецких экономических реформ Людвиг Эрхард писал, что запуск рыночных механизмов - это не только "снятие оков" с экономики и освобождение ее от бездарного и всегда деструктивного влияния бюрократии, но и решающий шаг на пути возрождения в народе нравственных принципов, основанных на признании свободы и ответственности каждого. Неудивительно, что российская и немецкая реформы столь несхожи: у разных отцов стали расти разные дети.

Наши реформы, если подойти к ним с позиции ценностной теории богатства, открываются с совершенно неожиданной стороны. Освобождение цен, рассматриваемое в рамках либеральной концепции как прорыв, предстает в ценностном контексте как удачная попытка власти снять с себя ответственность за уровень жизни народа. Приватизация, другой либеральный прорыв, в ценностном ключе воспринимается прежде всего как отказ власти от управления капиталом. Государство никогда не обеспечивало сохранности сбережений населения, без достаточно высокого уровня которых социально-экономическое процветание просто невозможно. Государство не только "кидало" вкладчиков в 1992-м и 1998 годах, оно к тому же не обеспечивало ни противодействия созданию финансовых пирамид, ни сохранения капиталов обанкротившихся финансовых институтов, прежде всего банков. В 1999 году государство принятием бюджета фактически сняло с себя ответственность и за науку, культуру, образование и здравоохранение, то есть за те институты общества, которые обеспечивают его стратегическое развитие.

В сущности, в России происходила не одна, а параллельно две реформы. Первая - либеральная, в результате которой экономика превращалась в командно-либеральную. Содержание второй можно определить как автократическое перерождение власти. Параллельное движение двух реформ имеет неизбежный предел. Рано или поздно какая-то одна должна была победить другую. В нашем случае победитель предопределялся традиционным отношением к власти как к праву пренебрегать правами других, игнорировать любые правила, в том числе самой же властью и установленные. Минималистская простота либеральной концепции - жесткое приведение расходов в соответствие с доходами, - не дающая никаких рецептов в области налоговой, тарифной, лицензионной, социальной и земельной политики, развязала руки власти, и та с легкостью стащила все одеяло на себя. В результате возник авторитарный режим ничуть не лучше коммунистического.

Я долго гордился тем, что, будучи министром топлива и энергетики, смог настоять на приватизации ТЭКа, не дробя его на много мелких кусков, а сохранив крупные компании, то есть форму, присущую современному рыночному хозяйству. Сегодня, когда эти компании трансформировались в олигархические структуры, а компании, раздробленные в соответствии с основной приватизационной концепцией, оказались по большей части вовсе нежизнеспособными, ясно, что наш тогдашний с Чубайсом спор о границах между рыночными и административными методами хозяйствования носил второстепенный характер. Отсутствие ценностного базиса делает равно контрпродуктивными и административные, и рыночные формы.

Простые граждане отреагировали на полную невозможность доверять партнеру-государству созданием народного офшора. Связь с государством поддерживается за счет установленных им сверхвысоких тарифов на электроэнергию, транспорт, связь. То есть государство делает вид, что собирает налоги, налегая на точки, где легче собрать деньги даже ценой запретительных для производства условий. Народ делает вид, что налоги платит, понимая, что прибыль стала привилегией, которая зависит не от хорошей работы, а от того, как ты договоришься с чиновником. Крылатая фраза, рожденная в недрах российского бизнеса последних лет: "Сколько у государства ни воруй, своего все равно не вернешь".

Исчезло доверие не только людей к власти, но и между людьми. Известный специалист по сельскому хозяйству Е. И. Серова приводит такой пример. В деревнях, где уровень доверия друг к другу всегда был выше, чем в городе, крестьяне сегодня предпочитают ежедневно тратить несколько лишних часов, чтобы собственноручно отвезти бидон молока на молокозавод даже при наличии шофера и исправного грузовика. Никто никому не верит. С точки зрения экономики это означает, что непомерно и экономически неоправданно возрастают трансакционные издержки. То же самое происходит на всех уровнях бизнеса. При отсутствии доверия для осуществления любой трансакции любому участнику хозяйственной деятельности приходится создавать административную, политическую, медийную, финансовую, правовую, информационную и безопасностную защиту. Это очень дорого. Ненадежность партнеров заставляет расходовать дополнительные средства на безопасность и разведку, сужает круг тех, с кем можно иметь дело, до хороших знакомых. Устроенная таким образом экономика даже при прочих равных не может выдержать конкуренции с мировой.

Между тем наш отрицательный опыт имеет и неожиданные, весьма положительные последствия. Научить свободу любить можно двумя способами. Можно воспитывать человека положительными примерами, а можно отправить его на нары. Радиус доверия гражданина нашей страны сузился до собственной тени, государству никто не верит, зато, по данным Института социологического анализа, в результате этого около 80% активных россиян сегодня рассчитывают лишь на себя и свои силы, что вселяет надежду на более светлое будущее.

Война всех против всех, отношения "человек человеку - волк" слишком неэффективны. Общество на то и общество, чтобы создавать трансакционные барьеры, то есть ограничения тех или иных видов социального поведения. Но в здоровом обществе они соблюдаются потому, что эти ограничения обеспечивают большие выгоды, чем отказ от их соблюдения. Западным компаниям, например, выгодно быть прозрачными, потому что это дает им доступ к самому большому денежному мешку - личным сбережениям.

Не может быть конкурентоспособной страна, где административная власть давно сделала всех активных людей уголовниками, где она оценивает свою эффективность по тому, что нового, естественного ей удалось запретить, чтобы его же потом можно было в индивидуальном порядке разрешать. Далеко не случаен тот факт, что прилагательные "богатая" и "цивилизованная" применительно к странам стали восприниматься как синонимы.

Что же дальше?

Приведу слова Клодумира ван Моога, написанные более тридцати лет назад: "Аграрная реформа, экономическая реформа, финансовая реформа или конституционная реформа? Конечно, Бразилии нужны реформы и достижения во всех областях - железные и автомобильные дороги, гидроэлектростанции ... однако прежде всего ей нужна реформа бразильского характера. Не надо иллюзий: без реформы этого характера, без отпора прошлому, без анализа национального самосознания, которое формирует нас изнутри не только и не столько в интеллектуальном, сколько в эмоциональном отношении, без радикального сдвига во взгляде на жизнь, Бразилию и вселенную мы по-прежнему будем тем, что мы есть: страной, которая растет, но не возвышается, страной, которая не несет миру ничего нового, неорганизованным сборищем, у которого отсутствует нравственная инициатива и дух общности, которое все время ждет чудесного избавителя или нового диктатора, способного решить все проблемы, реально подвластные лишь духовно, нравственно и органически интегрированным сообществам".

Сейчас начался новый тур поисков пути развития России. Отрадно, что определенное движение в этом направлении осуществляет сегодня правительство, начавшее разрабатывать стратегию развития страны.

У нас по многим причинам - прежде всего в силу международных вызовов - осталось очень немного времени. Хотелось бы верить, что нам на основе единственной не апробированной в нашей стране и не опровергнутой мировой практикой ценностной теории богатства удастся не просто провести позитивные изменения, а создать вихревой поток перемен, направленный по восходящей и всасывающий всех и вся.

Стратегия России - доминирование продуктивной системы ценностей.