Госавангард

Юлия Попова
5 июня 2000, 00:00

Различения официального и неофициального искусства больше нет

Искусство ХХ века - дело государственной важности. Это подтвердили мэр Москвы и министр культуры, лично открывшие вторую часть экспозиции "Искусство ХХ века" в новом здании Третьяковки на Крымском валу. В эпистолярной форме к ним присоединился и президент России, напомнивший публике: Третьяковская галерея, что в Лаврушинском переулке, что на Крымском валу, - это наше самое что ни на есть национальное достояние.

По-своему важность события отметили и критики, устроившие разнос новой экспозиции еще до ее открытия. Одни упрекали авторов в том, что те подкуплены галереями современного искусства и намеренно оттирают маститых мастеров, чем выказывают свой непрофессионализм и безнравственность. Другие - что "актуальное искусство" представлено случайными, далеко не лучшими вещами и есть в этом недобрый умысел. Специалисты накалили страсти до такого предела, что заинтересованная публика была почти убеждена: намеченное на 25 мая открытие не состоится, а директора Владимира Родионова непременно снимут с должности. Впрочем, последние страхи оказались беспочвенными порождениями распаленного скандалами воображения. Открытие состоялось, и Владимир Родионов лично провел высоких гостей по новым залам.

Под артобстрелом

Подобные битвы по поводу собственной экспозиции Третьяковка видела дважды. Первый раз в начале ХХ века, когда Игорь Грабарь выстраивал научную экспозицию русской живописи XVIII-XIX веков и делал новые приобретения. Тогда копья ломались вокруг вопроса, что важнее - академисты или передвижники, и достойна ли новая живопись (то есть ранний русский авангард) того, чтобы быть представленной в храме русского искусства. Второй раз - в декабре 1998 года, когда в здании на Крымском валу открывалась первая часть экспозиции "ХХ век" - та, что от авангарда до середины века. Тогда стало ясно: представлений о том, что должно быть включено в историю отечественного искусства, столько же, сколько специалистов в этой области. Что характерно - споры вокруг первой части экспозиции ХХ века, начинавшиеся, как и положено, с претензий сугубо искусствоведческого характера, неизменно упирались в пропорцию официального-неофициального, в нужность-ненужность зала сталинской живописи и вообще в то, кто с какой стороны баррикад.

Помня обо всем этом, третьяковцы, конечно, на легкую жизнь не рассчитывали. Они заранее знали, что хоть чем-нибудь, да не угодят и своим коллегам, и ныне здравствующим авторам экспонатов. Упреков в тенденциозности им было не избежать в любом случае. Выставишь чуть больше соцреализма, скажут - ретрограды затирают настоящее современное искусство. Припрячешь официоз - скажут, что ведут себя по отношению к нему так же, как раньше гонители авангарда. Попытаешься равномерно представить все - обвинят в отсутствии либо концепции, либо гражданской позиции. И попробуй выдвини критерий художественного качества. Кто не знает, что у приверженцев академизма он один, а у концептуалистов - другой.

Наверное, в ситуации, когда ты все равно никому не угодишь, а средств на покупку экспонатов в обрез, можно было поступать и более решительно. Но авторы новой экспозиции рассудили так: покажем все, что было и что есть, и хоть так прикроемся от оппонентов и справа и слева. И получилось вот что.

Правое и левое

С декабря 1998 года и до момента открытия второй части "Искусства ХХ века" посетитель нового здания Третьяковки испытывал два потрясения. Сначала - от живописного богатства русского авангарда, наконец-то представшего во всем великолепии. Потом - от того, как это оборвалось. Ведь в конце авангардной анфилады он упирался взглядом в розовоногую крепкотелую ударницу балетного труда Лепешинскую в исполнении сталинского академика Александра Герасимова и чувствовал, что искусство умерло.

Теперь же у зрителя есть надежда. Миновав Лепешинскую и полотно, получившее в народе название "Два вождя после дождя" ("Сталин и Ворошилов в Кремле"), можно пройти в зал с живописью времен хрущевской оттепели, - живописи, которую, несмотря на верность соцреализму, можно рассматривать, а не только читать как партийное постановление.

Дальше экспозиция разделяется на два параллельных пространства, где справа - советское искусство, а слева - андерграунд и русское зарубежье. Так они и идут: справа - соцреализм, слева - абстракция, справа - благолепная деревня в ожидании коммунизма от высокопоставленных членов Академии художеств, слева - мрачные видения Оскара Рабина и метафизические натюрморты Дмитрия Краснопевцева. Справа - "Плотогоны" и "Гибель активиста", слева - "Эмоциональная информация" и "Троичное пространство". Справа - Глазунов с Шиловым, слева - ерники от соц-арта Леонид Соков, Комар и Меламид, Григорий Брускин и, конечно же, Илья Кабаков со своими хрестоматийными "Ответами экспериментальной группы" начала 70-х.

Соединяются эти миры в зале, где царят Татьяна Назаренко и Наталья Нестерова, которые андерграундом не были, но и советским их искусство вроде как не назовешь. А уж по части наших дней сотрудники Третьяковки превзошли все ожидания. Последнее десятилетие они постаралась представить сплошь тем, что называется "актуальным искусством", и собрали имена, прозвучавшие на последних модных выставках и ярмарках вроде "Арт-Москвы".

Если вкратце сформулировать идею новой экспозиции, то получится примерно следующее. "В нашем искусстве второй половины ХХ века, - говорят сотрудники ГТГ, - были 'правые' и 'левые', понимайте как хотите: хоть в политическом смысле, хоть в художественном. Теперь лучшее, что сделали те и другие, - наше национальное достояние. Ярлыки сняты, как сняты оппозиции. Мы же, Третьяковская галерея, идем в ногу со временем, не забывая о своем высоком предназначении".

Нашим и вашим

Могут ли быть претензии к такому подходу? Когда речь идет о главном музее национального искусства, в общем нет. Но к некоторым результатам - могут. Взять хотя бы принцип "и это было", благодаря которому раньше в залы попали "Два вождя после дождя" и иже с ними, упрятанные в запасники при Хрущеве. Но если попало это, то где, спрашивается, художник Налбандян с его орденоносными портретами Брежнева? Как же тогда с полнотой исторической картины?

Или, например, есть у нас и Шилов с Глазуновым. Видимо, третьяковцы никак не могли решить, нужны они в истории русского искусства или нет, и взяли у каждого по одному небольшому, по возможности, неприметному полотну. Так, чтобы на всякий случай были, но и не особенно раздражали тех, кто не без оснований считает, что к искусству это имеет мало отношения.

Или принцип "правое-левое". Да, конечно, были в нашем искусстве две параллельные жизни. Но и там, в правой части, все было не так стройно. Был Московский союз художников, неофициально прозванный в 70-е "левым", поскольку многие его члены старательно дистанцировались от советской конъюнктуры. Они, эти мосховцы, и тогдашние начальники из Академии художеств - это тоже разное искусство, хоть и уживавшееся в одном государстве.

А если взять самые последние залы, где господствует концептуализм, то, с одной стороны, в нем явно не хватает новых видов искусства - инсталляций, видеоарта, а с другой - создается впечатление, что в 90-е годы никто фигуративной живописью и вовсе не занимался, что тоже неправда.

Все это и, наверное, многое другое авторам экспозиции еще придется выслушать от своих коллег, которые в пылу критики вряд ли заметят три важных обстоятельства.

Время открытий

Первое обстоятельство заключается в том, что наконец искусство, оппозиционное советской власти, о котором заговорили во времена перестройки, во всеуслышание объявлено нашим художественным достоянием. Теперь широкая публика сможет по-настоящему открывать для себя целые пласты замечательной живописи.

Второе обстоятельство - Третьяковская галерея наконец повернулась лицом к реальному художественному процессу и, желая того или нет, стала его пропагандистом подобно многим уважаемым музеям во всем мире.

И третье - пожалуй, самое главное - состоит в том, что новая экспозиция, включившая в себя и традиционные живопись и пластику, и концептуализм, уничтожила противопоставление официального и неофициального искусства, которое так долго господствовало в нашей художественной жизни, что по инерции пережило и само официальное искусство, и необходимость ему противостоять.