Персональный банзай

Анна Наринская
17 июля 2000, 00:00

Японский кризис может пойти на пользу национальному самосознанию

Плиссированная футболка от Иссэй Мияки забавно подпрыгивает на веревочке в витрине универмага "Мицукоси". Она и другие сборчатые изделия этого модельера - чуть ли не единственные японские вещи в этом многоэтажном магазине. Да и в соседнем тоже. И в соседнем с соседнем. Одна из главных токийских торговых улиц - Гиндза - состоит из непрерывного ряда огромных универмагов в которых продаются примерно одни и те же вещи: Кристиан Диор, Макс Мара, Луис Вуиттон. Все то, что японцы называют "хайкара" - высшее качество. Чаще всего "хайкара" считается все импортное - несмотря на свою прославленную закрытость, японцы всегда были падки на заграничные штучки и еще в средние века мечтали о всем корейском.

Лично я давненько мечтала обо всем японском. Вот о такой кофточке от Мияки или о чем нибудь сером и непонятном от Ямамото. Поэтому складываю любезно предоставленный отелем зонтик и вливаюсь в "Мицукоси" вместе с толпой весело щебечущих юных созданий, на которых, несмотря на то что популярности черного цвета мир во многом обязан японским мастерам наперстка, не надето ни одной черной вещи.

То, что утонченно красиво: белая накидка, подбитая белым, поверх бледно лилового платья.
Сэй Сснагон. "Записки у изголовья"

Оправившись от парфюмерного удара, едва не свалившего меня с ног при входе, обнаруживаю, что ангельские создания довольно брезгливо меня сторонятся. Ах да! Я не засунула свой зонтик в один из специально вывешенных у входа полиэтиленовых чехольчиков, и с него на яркие туфельки посетительниц магазина капает вода. Исправляю оплошность и направляюсь к местному очагу японской моды. Что и говорить, Иссэй Мияки - очень интересный модельер. В каждой его кофточке или там юбочке заложена конструктивная идея, соотносящая эту кофточку и юбочку с телом, которое они облекают, и миром, от которого они это тело изолируют. Но как-то все здесь не смотрится... В универмаге эти маленькие шедевры блекнут и теряются среди обилия бессмысленного и яркого товара (самые популярные цвета этим летом в Токио - изумрудный и розовый) и такой же яркой и бессмысленной толпы. Бессмысленной потому, что среди умопомрачительного обилия людей в этом дорогостоящем потребительском раю покупателей не так уж много. После того как несколько лет назад лопнул мыльный пузырь японского экономико-социального чуда (всеобщая занятость плюс пожизненное трудоустройство и все такое), жителям Страны восходящего солнца пришлось резко снизить количество последних образцов высокой моды в своем гардеробе, а под редкими деревьями токийского парка Уэно на неизбежных картонных коробках из под телевизоров "Сони" расположились бездомные.

Так что многим приходится теперь посещать магазин как музей. Тем более что он и есть музей. И не только промышленных товаров - на последних этажах универмагов в хорошие времена было принято устраивать выставки. После изнурительных примерок и тягостных сомнений по поводу длины и фасона на нижних этажах утомленная покупательница могла отдохнуть у умиротворяющих полотен Сислея или Ренуара - расслабленные импрессионисты всегда были горячо любимы в стране, где двенадцатичасовой рабочий день воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Выставки в японских супермаркетах, получившие в мире устойчивое название "Department Store Culture", хоть и принижали, по мнению пуристов, достоинство искусства, ставя его на одну доску с ширпотребом, который можно купить и продать, сыграли, однако, положительную роль как в воспитании общественного вкуса, так и в динамике развития цен на арт-рынке (вспомним навязшие в зубах сорокамиллионные вангоговские "Подсолнухи", уже превратившиеся из произведения искусства в эквивалент денег, вернее, их большого количества).

Из-за нынешнего экономического кризиса большинство больших универмагов прикрывают свою культурную программу и отводят занятые ранее искусством площади под что-нибудь более выгодное. И несмотря на то, что кураторы "чердачных" экспозиций в основном работали на уже глубоко вспаханном поле всеяпонской любви к импрессионистам, это, конечно, большая потеря. Ведь если на эти выставки заглядывал хотя бы каждый сотый из головокружительного числа посетителей больших универмагов, цифра приобщенных к искусству все равно получается весьма значительной. И это в то время, когда в настоящие японские музеи не ходит почти никто. (Токийский национальный музей в прошлом году посетило 300 тыс. человек, а Эрмитаж, например, - 1 млн 890 тыс.) А ведь именно жители Страны восходящего солнца освещают своими фотовспышками выставочные залы всего мира.

Так что дальше с похожими на цветки сакуры посетительницами универмага "Мицукоси" (некоторые из них уже активно примеряли ярко-сиреневые сарафанчики от Анны Суи - они смотрелись на них страсть как мило!) мне было не по дороге: я отправилась в самый настоящий музей. Ведь там, в Токийском музее современного искусства, если верить бесплатно выданной мне в универмаге листовке, как раз проходила большая выставка Иссэй Мияки "Making Things".

Там, отделенные от приземленного человеческого интереса, его одежки выглядели куда лучше. Эти вещи нуждаются в человеке лишь постольку, поскольку он может вдохнуть в них жизнь-движение. Но вполне по-японски удачное технологическое решение элегантно удаляет ставшую уже бесполезной фигуру человека с поля боя: целый зал экспозиции посвящен "динамическим" платьям, танцующим на получивших электрический заряд проволочках, конечно, куда выразительнее, чем футболка в витрине магазина. Получив жизненный заряд из другого источника, произведения Мияки самозабвенно предаются единственно важному делу - иллюстрации концепта своего создателя. Знаменитый японский писатель Юнитиро Танидзаки заметил, что японская еда больше предназначена для того, чтобы на нее смотреть, нежели для того, чтобы ее есть. То же можно сказать о произведениях лучших японских модельеров, таких как Мияки и Ямамото: они для разглядывания, а не для носки.

То, чему можно позавидовать: "Невольно думаешь с завистью, когда же я достигну подобного совершенства"
Сэй Сснагон. "Записки у изголовья"

Превратившись из нормального window shopper (то бишь, любителя поглазеть на витрины - за кем не водится такого греха!) в нормального посетителя музеев, то есть туриста, я решила продолжить свой туристский маршрут знаменитым радиорынком Ахикабара. Это красивое название запало мне в память еще в детстве - из захлебывающихся рассказов счастливцев, которым удалось побывать там в советские времена и приобрести "самовар изысканный маде ин джапан, тридцать три транзистора, двадцать один кран". И сегодня Ахикабара представляет собой живое доказательство того, что на свете есть такая штука - японское технологическое чудо. И не верьте никаким биржевым сводкам, которые говорят обратное. По мне, так Ахикабара просто удивительное место. И уютное при этом: навесики, навесики, навесики, а под ними много экранчиков. И все светятся. А самое удивительное на этом рынке не то, что последние новинки, скажем, Sony появляются там раньше, чем в шоу-руме этой компании (не клюнет же на это завсегдатай Горбушки, посмотревший "Миссия невыполнима" еще до американской премьеры), не поющие и даже видео (!) унитазы и не продающиеся свободно приборы глобального ориентирования, так выручившие американцев во время "Бури в пустыне", а то, что у прилавков, где продают всякие радиолампы и прочие мелкие штучки, неизменно толпится народ. Значит, в этой стране победившего коллективного аккорда кто-то еще, скрючившись в каком-нибудь темном уголке, завинчивает собственными ручками маленькие гаечки и маленьким паяльником паяет микросхемы. Слегка прищурив глаза, чтобы неоновые огни еще красивее отражались в мокрых мостовых, я представила себе, что многие, кто покупает сейчас эти штучки, занимается "свободным радио". Это такой вид альтернативного искусства - такой, прямо скажем, хеппенинг. В Европе им занимаются всякие крутые концептуалисты, а в Японии - тишайший профессор токийского университета Кейдзай и по совместительству художник Тетсуо Когава. По вечерам он с избранным кругом учеников и со своей самодельной радиостанцией спускается к реке. Там они чинно садятся в кружок. Раскладывают свой передатчик и запускают в эфир плеск волн. Сомнительно, чтобы их слушал хоть один человек. Дело совсем не в этом, главное - в четко структурированном мире, пусть хотя бы на короткое время, появится нечто незапланированное, не поддающееся регулированию и анализу.

По Ахикабаре шляются, понятное дело, все больше особи мужского пола. Чтобы посмотреть на женщин, вернее, на девушек, надо вернуться на Гиндзу или, лучше, отправиться в молодежный район Шибуя. А на японских девушек посмотреть стоит. Во-первых, почти все они очень хорошенькие - с блестящими волосами, нежной кожей, натренированным тоненьким смехом, как у героев мультфильмов и непременной малюсенькой сумочкой в руках. А во-вторых, они играют в жизни этой страны весьма заметную роль.

Всем девушкам было по шестнадцать лет. Черты их лиц отличались такой красотой, что кисть художника не смогла бы создать что-либо подобное. На всех были ожерелья из золота и изумрудов, они манили глаз, как спелые персики.
Ко-но Моронао. "Когда самурай влюбляется"

Дело в том, что в отличие от многих других граждан страны у японских девушек есть свободные деньги. Даже на то, чтобы, невзирая на неимоверные японские цены, тратить их дома. А ведь их мамы скорее всего предпочтут приобрести гардероб на лондонском сейле. Так, даже если учитывать цену билета, выйдет дешевле.

Все знают, что самое дорогое в Японии - земля. Один ее квадратный метр в центре Токио стоит 10 миллионов иен (примерно 100 тысяч долларов), стоимость аренды хорошей квартиры (заметим, что японские представления о хорошей квартире ближе к нашим, чем к американским) может доходить до миллиона в месяц. Такое мало кому под силу, даже при японских зарплатах. Так что главная составляющая благополучия японских девушек - возможность не платить за квартиру. В отличие от своих западных сверстниц они совсем не стремятся съехать от родителей и чаще всего прямо после школы прямехонько отправляются работать. Это дает им возможность несколько лет пожить в свое удовольствие. Несколько лет - потому что с выходом замуж жизнь обычной японской женщины превращаются в хранение домашнего очага. Из чудесной нимфетки в белых носочках получается строгая тетя, наряжающаяся на праздники в кимоно своей бабушки.

Так что эти отведенные им годы приволья японские девушки живут в свое удовольствие. А главное их удовольствие - шоппинг. Огромная часть японского потребительского рынка уже который год подстроена под вкусы юных особ, только что вышедших из возраста Лолиты. В торговых районах Токио трудно найти что-либо, кроме разлетающихся розовых юбочек, кофточек в обтяжку и башмачков, украшенных стразами. Ни дать ни взять маленькая принцесса. Нет, не похоже, - скорее, такая маленькая героиня, героиня манги - комиксов, составивших новую японскую мифологию.

Всегда имей при себе что-нибудь с написанными иероглифами и смотри на них, даже когда никто не смотрит.
Ходзс Соун. "Двадцать одно правило господина Соуна"

В какое бы время суток вы ни спустились в токийское метро, люди, которых вы там увидите, будут заняты только двумя делами. Они будут либо крепко спать, либо рассматривать мангу.

На манге, конечно, помешаны в основном молодые (лет эдак до тридцати пяти), но зато помешаны основательно. Тетсуо Когава рассказывает, что недавно устраивал для своих студентов, человек пятнадцати, вечеринку и попросил каждого написать или нарисовать что-нибудь ему на память. Все нарисовали картинки из манги - таких большеглазых длинноногих существ, совсем на жителей Страны восходящего солнца не похожих, но по определению ими считающихся. Эти человечки точь-в-точь совпадают с персонажами другого влиятельного японского массового искусства - анимации (она составляет половину национальной кинопродукции, вращающейся в японском прокате; количество же мультсериалов на японском телевидении простому учету не поддается).

Управляющий одной из ведущих анимационных студий "Студио Жибли" Судзуки Тосио, конечно, относится к плодам фантазии и мастерства своих сотрудников с любовью. Но он сам сознается, что часто задаваемый иностранцами вопрос, почему герои анимации и манги внешне так не похожи на японцев, всегда застает его врасплох. "Возможно, глаза у них такие большие и круглые потому, что мы всегда завидовали людям с такими глазами, вот и наделили ими своих героев", - говорит он с легким смущением.

А Тетсуо Когава, с которым после сеанса "свободного радио" мы пили чай в его доме на улице, носящей странное для японского уха имя Гете, считает, что манге присуща ярко выраженная манипулятивная функция. Она создает некий образ героя-победителя (победителя во всех сферах - комиксы покрывают всевозможные темы - от жизни офисных клерков до криминальных историй и порнографии). Положительный персонаж манги - настоящий народный герой, призванный не столько подавать пример, сколько своим существованием внушать оптимизм. При этом, утверждает Когава, картиночки-то весьма "сексистские" и расистские: тетка, если она не манговская героиня, годится только сами понимаете на что, "гайдзин" (то есть не японец) в их контексте всегда будет "другим" - если не "плохим парнем", то дурачком или слабаком, по отношению к которому большеглазый и длинноногий японский герой (героиня) всегда может показать свое истинное величие.

В смысле выдачи на-гора "героя", когда страна в нем нуждается, манга схожа с голливудским кино, записавшим в свой актив заслугу вывода родной страны из Великой депрессии путем предоставления соотечественникам кинообраза "настоящего американца", который в натуре всегда выглядит так неубедительно. Возвращаясь в метро, наполненном описанным выше набором людей, в гостиницу, я пыталась прикинуть: вытянет ли манга самосознание японцев из депрессии (психологической), которую они переживают в связи с нынешним кризисом (экономическим)?

Делай все вместе с другими, и тогда избегнешь несчастья.
Ходзс Соун. "Двадцать одно правило господина Соуна"

Поговорить с "простыми" японцами довольно сложно. Их язык, понятное дело, знают немногие, а они не знают никаких других. Соответственно, редкие особи, знающие английский, ценятся иностранными журналистами на вес золота. Из разговоров с личностями, найденными методом тыка, после многочисленных унижений вроде моего заискивающего "Do you speak English?", натыкающегося на лучезарную улыбку, поклон и... пустоту, я поняла, что свои нынешние экономические проблемы японцы воспринимают тем более остро, что местная пресса полна завистливыми отчетами о преуспеянии всегдашнего соперника и недавнего врага - Китая. Сухие цифры национального роста оказываются более впечатляющими, чем трогательные рассказы вернувшихся из путешествий очевидцев о том, что "простым" китайцам приходится экономить даже на рисе. Национальная гордость (в нашем столетии частенько выражаемая в цифрах) оказывается дороже личного счастья, тем более что во времена бурного экономического роста (начало 80-х - начало 90-х) два этих понятия для них совпадали.

Но и теперь, во времена относительного упадка, японцы не собираются полностью отдаться посыпанию голов пеплом. Недолгая, но бурная послевоенная история научила их тому, что каждая отрава имеет свое противоядие, название которого четко выведено на рецептурном бланке: в послевоенные годы, чтобы лучше вписаться в новую систему, всем предлагалось стать демократами; в начале 80-х, чтобы преодолеть закрытость, - интернационалистами; сейчас - индивидуалистами.

Теперешний призыв к всеобщему индивидуализму вполне официален. Министерство образования так прямо всем и предлагает: мол, будемте, господа, индивидуалистами! На этот призыв поспешила откликнуться, разумеется, значительная часть японской молодежи, поголовно выкрасив волосы в синий или бордовый цвет (по индивидуальному выбору) и нацепив пятнадцатисантиметровые платформы. Теперь они выглядят индивидуалистами по отношению к моим ухоженным спутницам из "Мицукоси", хотя туфли на платформах стоят столько же, сколько изящные туфельки на тоненьких каблучках, а чтобы покрасить волосы, нужно идти к тому же парикмахеру, который укладывает их в аккуратное каре.

В общем, к идее стать индивидуалистами японское общество, особенно подростки, на которых, по большому счету, эти призывы и были рассчитаны, отнеслось в духе расцветшего некогда в послевоенной Японии пышным цветом "банзай-коллективизма": каждый скрупулезно выполняет доверенную ему работу, а все вместе при этом движутся в одном направлении. Здесь нет разудалого нахрапа былинных строителей коммунизма, есть трезвый и разумный расчет технологов корпоративизма. Именно так - ответственно выполняя свой участок работы и неизменно двигаясь в общем русле - японцы построили в сущности единственное в мире общество победившего среднего класса. Или, вернее, состоящее из среднего класса.

Значительное время своей жизни этот средний класс работал, незначительное - отдыхал. Ездил в Европу, покупал себе новые вещи в залитых светом универмагах. Некоторые даже играли во все более входящий в моду гольф. Но большинство играло в пачинко. Сейчас, когда, как пишут японские газеты, "миф японского среднего класса рухнул", в пачинко играют с прежней силой.

За прозрачным экраном игрального автомата беспрерывно падают блестящие металлические шарики. Опустив в прорезь 100 иен, вы получите возможность нажать на кнопку и в специальное углубление высыплется некое количество шариков. Чем больше шариков - тем больше денег ты выиграл. Все. Ни ловкости, ни смекалки не требуется. Отсутствует даже та иллюзия разнообразия, которую выстраивающиеся в ряд картинки придают американским "одноруким бандитам". В этом смысле пачинко честнее. И куда медитативнее: как хорошо, погрузившись в созерцание металлических градин, "думать о том, что не думаешь ни о чем". И куда метафоричнее: японские мужчины часами сидят в игорных залах, не мигая уставившись на обвалы блестящих шариков, полностью погруженные в себя, отгороженные стеной индивидуализма от сидящего в пятнадцати сантиметрах соседа. И все они вполне коллективистски заняты ровно одним и там же, а грохот равномерно падающих шариков складывается в биение общего пульса, который никакие призывы министерства образования изменить не могут.

Единственное, что может на такой размеренный пульс повлиять, - это настоящая болезнь с высокой температурой. Например, экономический кризис, подобный теперешнему. Способный потрясти это привычное к абсолютной уверенности в завтрашнем дне общество, способный вновь разъять его на классы и тем самым придать ему хоть какую-то полярность. Способный превратить людей имеющих в людей хотящих.

(Смелости на только что написанный абзац мне придало исключительно сознание того, что живу я в России. И хоть желать другим какого-либо неблагополучия - дело сомнительное, для гражданки страны, где кризис стал привычной, как застарелый радикулит, деталью реальности, это как-то более прилично).

Ваша покорная слуга опустила в щель стоиенную монету. Шариков нападало на тысячу. Повторять мне не хотелось. Мои спутники (как раз из тех редких англоязычных японцев) рассказывали мне, что многие по-настоящему сходят на пачинко с ума, и, если я не понимаю, в чем кайф, значит, я не понимаю японской души. Значит, не понимаю. Но никто меня не обвинит в том, что я не пыталась.

Наши древние правители установили законы и прояснили правила, распространили их по всему миру и передали их наследникам
Хаяси Нобуацу. "О мести"

Если среднестатистического россиянина спросить: "Мол, как же так у вас в России все как-то нескладно", - маловероятно, что он ответит: "Понимаете ли, в тысяча девятьсот семнадцатом году у нас была революция...". Все же семнадцатый год слишком далек и нереален, и заниматься вопросом, насколько лучше было бы, если бы революции никогда не было, - дело довольно непродуктивное.

Если некоего интеллигентного японца спросить: "Что, мол, у вас в Японии так.., он скорее всего ответит: "Понимаете ли, в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году у нас произошла реставрация Мейдзи...".

Отголоски шока, который пережила страна во время прихода милитаристского правительства, установления императорской системы правления и переноса столицы из священного Киото в торговый Токио (Эдо), кажутся многим думающим японцам вполне важными элементами дня сегодняшнего. Некоторые даже считают, что в принципиальных государственных установках с тех пор ничего не изменилось - сама структура японского общества сегодня контролируется правительством так же, как и сто тридцать лет назад. А возможно, и больше - уже не из-за усилий власти, а в силу того, что сам этот контроль за сто тридцать лет стал традицией. А мало чему японцы приверженны больше, чем традициям.

Если мирное правление длится долго, умы людей становятся распущенными
Хаяси Нобуацу. "О мести"

Самый южный остров Японии - Окинава. К недавно выстроенному там аккуратному, украшенному флагами домику, где вскорости соберутся самые сильные мира сего, нас организованно водили. Пятьдесят пять лет назад остров стал плацдармом самого кровопролитного сражения в Азии за всю вторую мировую войну. Окинавская битва продолжалась три месяца, и, по некоторым подсчетам, количество прямых и косвенных жертв этой бойни достигло полумиллиона человек. Профессор окинавского университета Йосихико Теруйя, читавший лекцию об истории этого острова группе американских и европейских журналистов, среди которых была и я, особенно сетовал по поводу того, что бомбардировки уничтожили 22 национальных сокровища.

Статус "национального сокровища" выдает Агентство по делам культуры при министерстве образования, Присвоен он может быть объекту или человеку. Объект должен непременно быть предметом традиционного искусства, а человек должен трудиться на ниве сохранения японских национальных традиций. Соответственно, сокровищами являются буддистские храмы и синтоистские святилища, фотографы, эти храмы снимающие, актеры театра Кабуки, маски театра Но и т. д. и т. п. Словом, все то, что составляет мировое представление о "японской культуре". (Которое совпадает с внутрияпонским. Что странно. Почему? Ну представьте себе для сравнения, что было бы, если бы матрешка действительно была любимой русской игрушкой.)

А ведь вся эта "древняя культура" - Кабуки, оригами, икебана... - были меньше полутора веков назад вычленены чиновниками правительства Мейдзи как наиболее пригодные для централизации раздробленной японской культуры (а следовательно, и японского сознания). Местные диалекты и культуры (среди которых были и подлинно старые) жестоко подавлялись. Например, на той самой Окинаве, потерявшей независимость и превращенной в одну из японских префектур в 1879 году, было запрещено говорить на местном диалекте. Правительством последовательно создавалась "официальная традиция", такая единая для всей Японии "ретро-культура", требующая уважения, но не продолжения. Требующая коллективного поклонения, а не индивидуального участия. Она легко поддается консервации, но трудно - развитию.

Неудивительно, что воспитанным на этой "ретро-культуре" людям трудно воспринимать настоящие прорывы подлинного японского индивидуализма. Весьма популярный у всеяпонского коллектива телезрителей комик и шоумен Такеши Китано в качестве режиссера вызывает у них лишь недоверчивые, если не презрительные усмешки. Его сентиментальным рассказам про трогательные убийства и жестокую любовь они предпочитают сто двадцать седьмой сиквел "Годзиллы" местного разлива. Правда, спустя несколько лет выражение их лиц, вероятно, изменится. Когда Китано станет по-настоящему раскрученным на Западе, увлечение им вернется в Японию бумерангом. Тогда его фильмы будут считаться "хайкара". Как футболка от Иссэй Мияки, с ритмичного подпрыгивания которой я начала эти заметки. Нынешняя популярность маэстро Мияки в Стране восходящего солнца (на любом светском рауте обязательно найдется несколько дам, принарядившихся в разноцветное плиссе) обусловлена его западным признанием. То, что бутик в Токио - лишь звено в цепи Париж-Лос-Анджелес, делает изделия японского модельера привлекательными для соотечественников: мол, проверку зарубежным вкусом прошел. Но до того, чтобы стать пророком в своем отечестве, вроде Мияки, Китано далеко. Как и многим другим. Пусть западные музыканты-электронщики почтительно склоняют голову перед ди-джеем Krush - его соотечественники все равно будут отплясывать под ремиксы песни Селин Дион из "Титаника". Пусть мировые архитектурные рейтинги отдают первые строчки японским архитекторам - их страна все равно украшает свои города пародиями на типовые американские небоскребы. Пусть...

Ведь это не навсегда. Японский мудрец учит нас: "Всегда очевидно, что нельзя рассчитывать на то, что что-то будет длиться вечно. В самом этом "всегда" есть непостоянство".