Кино на воде

Петр Шепотинник
18 сентября 2000, 00:00

Директор Венецианского фестиваля меняет курс

Девятого сентября завершил свою работу 57-й Венецианский кинофестиваль. Уже второй год на посту директора - Альберто Барбера. И уже второй год он продолжает неявную, но упорную дискуссию с теми, кто всегда отводил Венеции роль храма "чистого искусства".

Запад-Восток

Без признанных мэтров, конечно же, дело не обошлось: были здесь и отмечающий (вместе с соратником по "новой волне" Жан-Люком Годаром) в этом году свое 70-летие Клод Шаброль (саркастическая криминальная драма "Спасибо за шоколад" с блистательно холодной злодейкой в исполнении Изабель Юппер), и куда более почтенный 91-летний португалец Маноэль Ди Оливейра (вялый исторический памфлет "Слово и утопия"), и неутомимый Вуди Аллен (уморительная комедия "Воришки на день" с фонтаном гэгов и фейерверком острот), и как всегда пластичный в использовании современных экранных форм Александр Сокуров (видеофильм "Dolce", снятый в Японии).

Но главными все же были новые работы так называемых кинематографистов ХХI века, например, энергичного Тома Тыквера. После головокружительного успеха "Лолы" (начавшей, кстати, свой бесконечный бег именно в Венеции два года назад) он сотворил не менее оригинальное зрелище - "Принцесса и завоеватель" со все той же Франкой Потенте в главной роли. Ее героиня медсестра психбольницы Сисси весь фильм с разной степенью успеха ищет своего спасителя -"завоевателя". Он, впрочем, способен ответить ей взаимностью лишь в финале - когда мысленно сбрасывает с себя символические вериги насилия, совершенного им "в другой жизни" - во время весьма экстравагантной встречи с Сисси под сбившим ее грузовиком. Избавление от этих вериг происходит вполне по-тыкверовски, с немудреной подростково-сюрреалистической наивностью. Герой раздваивается, дурная его половина растворяется в пространстве, а хорошая наконец-таки (на втором с лишним часу экранного времени) воссоединяется с Сисси. Эта картина в паре с корейским фильмом "Остров" (режиссер Ки Дук Ким) обозначила наиболее радикальные эстетические экстримы нынешней Венеции. У Кима пространство фильма опять же неуловимо меняло свой образный статус: оно было и символическим и предельно натуралистическим одновременно. Этому способствовал ландшафт картины - тихая заводь с рыбацкими хижинами то здесь то там - почти театральный по своей естественной условности. Но в тихой заводи водится известно что - сутенеры, проститутки и немая русалка, которая до поры до времени пытается контролировать это пространство, расправляясь с клиентами весьма садистскими способами.

И хотя привычный жанрово-тематический баланс, характерный для любого фестиваля, Барберой вроде бы был соблюден и в этом году, все более явным стало размыкание герметичного кинематографического пространства в пространство социальное, геополитическое. Почетное место, которое в разное время в Венеции занимали такие арт-режиссеры, как, скажем, Гринуэй или Джармен, теперь потихоньку отвоевывают режиссеры, склонные портретировать не столько себя в искусстве, сколько социальный ландшафт окружающего. Порой эти их намерения - это отмечалось критиками фестиваля-2000 - были недостаточно изящны. Но Барберу это не слишком волновало - он был предельно настойчив в своих намерениях максимально запечатлеть на венецианском экране умонастроения начала нового тысячелетия, а не чисто стилевые поиски. Так что - намеренно ли, случайно ли - конкурсная программа Венецианского кинофестиваля внятно проиллюстрировала девиз нынешнего венецианского же Биеннале - "Меньше эстетики - больше этики", хотя, по словам Барберы, он сам серьезно никогда об этом не задумывался.

Разумеется, на этом фестивале (как в наше время и на всяком уважающем себя кинофоруме) наблюдалось обилие восточных картин, среди которых вполне привычно, на правах хозяев положения, смотрелись ленты из Китая и Ирана (сделанные, как правило, при мощной поддержке хитрых, точно чувствующих конъюнктуру европейских продюсеров).

Иранец Джафар Панахи, автор "Круга", полного сострадания к иранским женщинам, чьи чувства и помыслы находятся в тисках ортодоксального ислама, вызвал наибольшее сочувствие членов жюри (председатель Милош Форман) и получил "Золотого льва".

Москва

Нельзя не сожалеть, что в конкурс не попала талантливейшая "Москва" Александра Зельдовича по сценарию Владимира Сорокина. Тем не менее прихотливый стиль этой картины, которая требует отдельного анализа и, уверен, станет одной из самых громких премьер ближайшего времени, был воспринят венецианской публикой с громадным интересом. Никого не испугал, а наоборот, заинтриговал болезненно-ироничный, напористый эстетизм этого фильма, в котором многие усмотрели стремление автора интерпретировать на новый лад чеховские сюжетные конструкции.

Кстати, чеховская нотка прозвучала и в другой картине из России "Я - чайка" Георгия Параджанова, посвященной трагической судьбе великой актрисы Валентины Караваевой. Она, бросая вызов судьбе, устроила из своей квартиры на проспекте Мира, в двух шагах от студии Горького, свою собственную студию, в которой снимала себя сама в классических ролях, в том числе и чеховских.

А в "Москве", помимо несомненных чисто кинематографических достижений (виртуозная операторская работа, безупречное трио актрис Дапкунайте, Друбич, Коляканова), есть глубоко выстраданный опыт извилистого культурного развития России конца ХХ столетия - опыт литературный (Владимир Сорокин) и музыкальный (Леонид Десятников). Чувствуешь, как маньеристскую плоть этой картины, издевающейся одновременно и над самим новорусским маньеризмом и над поставангардом, словно исподволь заставляют вибрировать звучные выстрелы все того же чеховского ружья.