Ну, Польша.... ну, Краков

Елена Рыцарева
6 ноября 2000, 00:00

Общего с поляками у нас гораздо больше, чем можно было бы предположить

Пару недель назад довелось провести мне два дня на польской Земле, на юге, в городе Кракове, известном с советских времен тем, что наши солдаты не дали его взорвать фашистам. Ехала я туда в командировку по приглашению одной известной компании X. Деловая часть тура не предвещала ничего экстраординарного. "Ну, Польша.... Ну, Краков... Зачем ты туда вообще едешь?" - спрашивал меня мой внутренний голос, когда я собирала чемодан. То ли дело Нью-Йорк, куда умотала моя коллега Катя Дранкина, или на худой конец Урал, куда поехал мой непосредственный начальник Дан Медовников создавать миф о Челябинской области. Индустриальный гигант, разноцветные дымы, заслоняющие солнце, вонь и пепел, которым усыпан весь город, а тут - Польша. Я уж не говорю о том, что третий муж моей бабушки родился в городе Хелм на востоке Польши.

Последние наставления в поездку мне давала мама, посетившая эту страну лет десять назад, на заре создания в ней капитализма. "Конечно, поляки нас не любят, да и не за что, - предупредила мама, - но виду, скорее всего, не подадут". И вот после пограничного контроля я выхожу в варшавский аэропорт. Смотрю расписание - мне пересадка на линию Варшава-Краков в 62-е ворота. Указатели заканчиваются на воротах N22. Сейчас они узнают, что я русская. Для безопасности лучше прикинуться иностранкой - такой коварный план созрел у меня в голове.

Тут мой взгляд натыкается на восседающего за стойкой то ли пограничника, то ли полицейского, то ли летчика. Явно он тут сидел со справочной функцией. Только я собралась открыть рот с фразой "Хау куд ай гоу то гейт намбер сиксти ту, плиз?", как молодой человек вскочил с места, участливо взмахнул руками и на чисто русском языке спросил "Что случилось?". Мы оба плохо замаскировались! Я тут же возвратилась к имиджу советского человека, потеряла дар речи и начала судорожно тыкать пальцем в билет до Кракова. "Выйдете из аэропорта, повернете направо, пройдете сорок метров, и там будут линии крайовы", - сказал мне сей привлекательный сотрудник правоохранительных органов снова на чисто русском языке, но с совершенно нерусской любезностью. Я разомлела и даже, кажется, забыла сказать спасибо. В Польше мне тут же понравилось.

То ли отношение к русским у них поменялось, то ли от сытой жизни они теперь любят всех и каждого, и меня в том числе. С такими размышлениями я добралась на маленьком самолетике с задиристым именем "Эмбрайер" до Кракова. Сперва версия о вселенском человеколюбии оправдывала себя. Я попала в абсолютно европейский, спокойный, старинный университетский город. Ничто не напоминало о его советском прошлом. Зато сохранился дом, где Коперник открыл систему мирозданья, был забит народом костел, откуда отправился в Ватикан Кароль Войтыла, чтобы стать там Папой Римским. Воскресным днем центральная площадь была полна цветов. Промтоварные магазины были, конечно, закрыты, зато книжный работал аж до 21.00. Реклама зазывала меня в музеи и на концерты, и даже мальчик-подросток, степенно изображавший из себя нищего, говорил на хорошем английском языке. Культура и цивилизация лезли ко мне со всех сторон.

Впрочем, очень быстро я обнаружила, что враг все-таки у поляков как был, так и остался. Но отнюдь не в образе русского медведя. Случилось это в пункте обмена валюты. Молодой человек из обменного пункта подробно рассказал мне о каждом короле, изображенном на злотых (так я заодно узнала польскую историю). Хотя говорил он по-польски, все было понятно. Король на 10-злотовой купюре первым ввел в обращение монетки, 20-злотовый король первым надел корону, король с 50-злотовой ("наш краковский главный") в XIII веке вместо деревянного города построил каменный. И наконец, король со 100-злотовой купюры. "С ним мы выиграли Грюнвальд", - сказал молодой человек.

"Вы знаете, что такое Грюнвальд?" - спросил он меня и посмотрел испытующим взглядом. Я тут же вспомнила курс истории четвертого класса. "1410 год", - выпалила я по-русски, благо числительные в русском и польском почти одинаковые. "15 lipca! - продолжил молодой человек, назидательно подняв палец. - Мы победили немцев! Wow!" Издав это победный клич, он вскинул руку подобно футбольным болельщикам. "А потом нас снова все завоевали", - на такой печальной ноте ему пришлось закончить свой валютообменный рассказ.

"Что-то с немцами у них не сложилось, - подумала я, - это чтобы через шесть веков после битвы с таким энтузиазмом праздновать победу над тевтонцами!" Однако насколько глубок этот разлад, я поняла, только пообщавшись с принимавшей нас польской девушкой Агнешкой, сотрудницей многоуважаемой фирмы X. Она собиралась нас, русских журналистов, познакомить со своей начальницей из Германии. "Она, вообще-то, милая и все понимает, не так, как остальные немцы", - доверительно сообщила нам Агнешка, впервые увидев нас пять минут назад. И тут я поняла, что нелюбовь к немцам - это навсегда, а прохлада, с которой поляки еще совсем недавно относились к русским, это, во-первых, выражение отрицания всего советского, а во-вторых, она уже в прошлом.

Общего у нас гораздо больше, чем можно было бы представить. Одна надпись Siwucha ("Сивуха") на бутылках с непрозрачным алкогольным напитком, продающимся в магазине, может довести до слез умиления любого русского человека. Свою близость с поляками я почувствовала, разглядывая меню ресторана с надписью traditional polish food. Первым блюдом там значился Barszcz z pierozkami. В груди сразу потеплело. И уже с полным восторгом я наблюдала сцену, когда на обратном пути польский стюард отбирал у пьяных русских пассажиров начатую ими впопыхах бутылку водки. Делал он это как-то по-свойски, твердо, но беззлобно. Не как какой-нибудь англичанин или противный америкашка. Только в конце стюард допустил оплошность - вернул бутылку за десять минут до посадки, но когда понял, что к земле она будет пуста, снова отнял.

Родная земля встретила как всегда: дождь, мрачные пограничники, братские нецензурные выражения. "Притвориться, что ли, иностранкой?" - подумала я.