Остановки в пустыне

Анна Наринская
20 ноября 2000, 00:00

Репортаж из Израиля времени новой интифады

По статистике каждый шестой житель Израиля говорит по-русски. И не только говорит: думает, живет и даже пытается воспитывать детей (это, правда, удается не всем) по-русски. О миллионе жителей то ли воюющего, то ли не совсем Израиля волнуются сегодня мои соотечественники и жители так называемого ближнего зарубежья, которые, в общем-то, тоже мои соотечественники. Я тоже за них волнуюсь, потому что меня объединяет с ними та песня, что пела нам мать, иллюстрация "Опять двойка" из учебника родной речи, любовь к Ренату Дасаеву, который стоит крепче всех от Москвы до Гималаев, и еще кое-что. Так что не пытайтесь обвинить меня в зацикленности на своих бывших компатриотах. И в недостаточном проникновении в тонкие движения души других тоже не пытайтесь меня обвинить. Другие, они же и есть другие. Вот, например, палестинский народ. Он совсем-совсем другой. Это, без сомнения, очень смелый народ. Он ведет освободительную борьбу против своих поработителей, подрывается на собственных бомбах с криком "Аллах акбар", а его матери разрешают своим детям во время прогулки побросать немного камней в вооруженных солдат. Все это очень романтично, и разные телевизионные каналы с энтузиазмом развивают эту тему. Но мне как-то понятнее люди, которые своих детей холят и лелеют, не выпускают их на солнце без панамки, а на ночь читают им сказки Пушкина. Других я только стараюсь понять, а этих - просто понимаю.

Гило

За двадцать минут путешествия в 32-м автобусе путешественник должен прийти к неминуемому убеждению, что по-русски в Израиле говорит не каждый шестой, а каждый первый. Причем говорит очень громко. Наискосок от меня несколько пожилых дам в ситцевых платьях обсуждали весьма изощренные планы урегулирования израильско-арабского конфликта - явно плод их собственных сомнений и горестных раздумий - и сетовали на несправедливость: пожилые палестинки получают точно такие же пенсии, как они. Из наушников сидящего рядом со мной паренька доносилось завывание "Мумий-Тролля", еще кто-то шуршал страницами местной русскоязычной газеты "Вести". На первой полосе крупными буквами - "Линия фронта в Гило". Как раз в Гило мы и ехали.

В иерусалимском районе Гило живет тридцать тысяч человек. Сорок процентов - выходцы из стран СНГ. Они живут в типовых полукруглых домах, а тем, кому особо повезло, из окон открывается прекрасный вид на город Вифлеем и его окрестности. Квартиры с видом пользовались большим спросом именно у русских - ведь мы так любим прекрасное! Теперь эти окна с завидной регулярностью обстреливаются с крыш прилегающей к Вифлеему деревушки Бейт-Джала. (В 1995 году Вифлеем с окрестностями передан под юрисдикцию палестинцев. По условиям соглашения туда не может войти ни израильская полиция, ни армия.)

Когда начался один из самых сильных обстрелов, в одной такой квартире "с видом" хозяин - известный литературовед и профессор Иерусалимского университета (фамилии не называются по просьбе героев статьи) и его гости - сплошь "русскоязычные" журналисты и писатели - как раз наливали по второй. Поскольку профессор и его жена-художница хозяйственностью не отличаются, полагающиеся каждому окну железные ставни были сломаны, и хозяевам и гостям ничего не оставалось, как наслаждаться видом вспышек на темном небе и слушать музыку пулеметных очередей. Выключив свет, все налили по третьей.

Заметьте: по квартире профессора, находящейся в столице Государства Израиль, стреляли из-за границы. Стреляли не из каких-то особых дальнобойных орудий - из Бейт-Джала в Гило свободно долетает пуля, выпущенная из Калашникова. Такая пуля, залетев в квартиру соседей профессора, покарябала штукатурку над кроваткой ребенка. Большинству из нас, знающим, что "горячая точка" - это то, что показывают по телевизору, осознать это не так-то легко. А тем, кто перебрался от нас в Израиль, к этому не так легко привыкнуть. А привыкнуть надо к тому, что Израиль так мал, что сослагательное наклонение в нем не помещается. Здесь говорят не "если нас обстреляют", а "когда нас обстреляют", не "если мой сын попадет в горячую точку", "а когда он попадет в горячую точку". Размеры Израиля не оставляют места для того, чтобы играть с судьбой в рулетку, там умещается только фатализм. Может быть, поэтому хозяева квартиры в Гило продолжали мирно выпивать, обсуждая, конечно же, политическую ситуацию.

По израильским понятиям компания, выпивавшая в Гило под аккомпанемент выстрелов, - левые. То есть они "за мирный процесс" (сегодня все израильское общество разделилось по этому признаку). Израильские левые - это те, кто считает, что за историю израильско-палестинских отношений было допущено множество ошибок, что палестинцы должны где-то жить и поэтому им нужно предоставить для этого какие-то земли. Русские левые (а их ничтожно мало по отношению к большинству русской общины, настроенной крайне националистически) еще видят, как в Израиле год от года развивается антиарабский расизм (не государственный, а именно человеческий) - ни дать ни взять нутряной антисемитизм советского общества, от которого эти люди сбежали. Один такой молодой человек, кстати тоже житель Гило, рассказывал мне, как он служил в Газе на КПП. Каждый входящий и выходящий с территории араб должен был проходить через металлоискатель. Если раздавался звон, араб без всяких просьб со стороны солдат отточенным годами привычки движением становился лицом к стене в позе "руки вверх, ноги на ширине плеч". "Так не может дальше продолжаться. Пусть они террористы. Но мы сами превращаемся в зверей", - повторял мой собеседник чуть ли не со слезами на глазах. Но палестинцы ничего об этих слезах не знают. И стреляют по Гило. Впрочем, если бы они о них знали, они бы тоже стреляли. Все эти проявления сострадания типа "все люди братья" они считают непростительной слабостью.

Старый город

Мехер абе-Дана родился в Старом городе у Дамасских ворот. Ему тридцать пять лет, он хорошо говорит по-английски, у него большие глаза в пушистых черных ресницах и четверо детей. Старшему шестнадцать, младшим, близнецам, - по десять. Она разошелся с женой, как только близнецы родились и его семья переехала к родственникам жены в Рамаллу. Уже больше месяца, с тех пор как началась нынешняя интифада, Мехер не может увидеть своих детей - молодых арабов мужского пола в Рамаллу не пускают. Этот город - один из главных центров теперешних беспорядков, именно там около месяца назад произошел знаменитый "линч", когда палестинцы буквально разорвали на куски двух заблудившихся солдат: уроженца Иркутска Вадима Нуржица и Йоси Авраами.

Мехер надеется, что его дети тоже занимаются камнеметанием и прочими акциями протеста. Вообще нынешняя ситуация ему импонирует. "Наконец-то мой народ стряхнул с себя оковы страха", - говорит он. И он, возможно, прав. Многие аналитики считают, что коренное отличие нынешней ситуации от кризисов прошлых лет в том, что новое поколение палестинцев перестало бояться израильских солдат. Палестинцы окрепли в борьбе, той самой, народно-освободительной, про которую так много знали воспитанные на Марксе и Нордау палестинские первопроходцы типа Бен-Гуриона, Голды Меир и Ицхака Шамира. Скорее всего то, что происходит в Израиле сейчас, - не только борьба за место под солнцем, но и социальная революция. "Они забрали нашу землю, - говорит Мехер, - они пользуются нами, как дешевой рабочей силой, они платят нам десять шекелей в час за ту работу, за которую сами берут двадцать пять, они бросили наши города на произвол судьбы, в них нет даже канализации. Но мы не забыли. Нет, мы не забыли".

Действительно, они не забыли. Маленький мальчик из лагеря палестинских беженцев на вопрос "ты откуда?" без запинки отвечает: "Из Абонишека". Абонишек - это нынешний богатый пригород Тель-Авива Рамат Хашарон. Там не мог родиться не только этот мальчик, но даже его родители. Но тут же сидит его бабушка, которая достает из-за пазухи массивный старинный ключ. Это ключ от ее дома в Абонишеке, и она туда вернется. Дома, конечно, давно нет, но они не забыли.

Мехер показывает мне свой иорданский паспорт: большинство арабов - жителей Старого города - граждане Иордании, которой эта территория принадлежала до Шестидневной войны. Он говорит, что гордость не позволяет ему принять израильское гражданство, и я сочувственно киваю головой. В это время всего лишь в нескольких километрах к западу от нас, на одной из узких улочек возле огромного иерусалимского рынка, уже припарковывалась начиненная взрывчаткой машина, а примерно через час взрыв убил трех ни в чем не повинных прохожих.

Засунув свой иорданский паспорт в задний карман потрепанных джинсов, Мехер ведет меня на какую-то крышу, чтобы полюбоваться видом. Забравшись на нее, он глубоко вздыхает от удовольствия. Вид действительно прекрасный. Причудливый излом плоских крыш и шпилей, слева возвышается колокольня храма Гроба Господня, справа встает купол мечети Омара. "И все это когда-нибудь снова будет наше, - говорит мой спутник. - Мы сделаем из Иерусалима настоящий интернациональный город, а не еврейский междусобойчик, как сейчас!" Потом машет рукой в сторону мечети: "Видишь, на ней развевается наш флаг". Я приглядываюсь изо всех сил, но ничего не вижу. "Потому что это - наше, - продолжает Мехер. - И всяким ублюдкам вроде убийцы арабов Шарона там делать нечего".

Визит "льва пустыни" и "убийцы правоверных" Ариэля Шарона на Храмовую гору, по мнению многих, стал для мусульман последней каплей и послужил знаком к началу новой интифады. Храмовая гора - это искусственно насыпанный тысячелетия назад холм в мусульманском квартале Старого города, отделенный от еврейского квартала Западной стеной, называемой еще Стеной Плача. Когда-то там стоял еврейский храм, а теперь стоят мечети Омара и Аль Акса, и евреям там лучше не появляться.

С человеком, осмелившимся так оскорбить чувства мусульман, Ариэлем Шароном, я встретилась в буфете кнессета - израильского парламента. Генерал еще не успел отдышаться от гневной отповеди, которую он только что прочел с высокой трибуны премьер-министру Эхуду Бараку, мягкотелость которого, по мнению Шарона, да и большинства израильтян, - чуть ли не главная причина теперешнего кризиса.

"Лев пустыни", великий стратег, бои которого изучают в военных академиях всего мира, оказался очень похож на мою бабушку Марину Александровну и даже смеялся таким же сухим старушечьим смехом. Кстати, о бабушках. Мама Шарона из Минска, папа - из Тифлиса. Не так давно он приезжал в Минск. Пришел на кладбище, чтобы найти бабушкину могилу. Никто, конечно, ничего не знает. Он звонит по мобильному матери в Израиль. Она говорит: "Стань спиной к воротам, пройди двадцать шагов направо, поверни налево - и через десять шагов должен стоять столб". Столб стоял. "Теперь снова поверни налево, еще пять шагов..." Тут "лев пустыни" споткнулся о заброшенную могилу.

Но в Шароне есть кое-что, отличающее его от моей бабушки, да и многих других бабушек в мире. А именно - сила и привычка побеждать. Он сказал мне: "Я принимал участие во всех войнах, которые вела эта страна. Я дослужился от капрала до генерала и видел всякое. Я знаю все ужасы войны. Я видел, как убивали моих друзей, я был дважды тяжело ранен. Я принимал решения, от которых зависели жизнь и смерть - моя собственная и других. Так что, поверьте мне, я знаю цену миру". И это не было пустой патетикой - Шарон просто-напросто вкратце рассказал мне историю своей жизни. Другое дело, какого мира он хочет - мира на его, Шарона, условиях. Он всегда делал все на своих условиях. О его жестокости во время ливанской войны ходят легенды. Он из тех, кто добивается победы любой ценой. Возможно, цена мира для него та же, что цена победы.

Я постаралась повежливее спросить генерала, зачем он в такой напряженный момент отправился на Храмовую гору. Он удивленно поднял брови: "Я бывал на Храмовой горе много раз раньше и не вижу ничего особенного в этом моем визите. Недавно один из главных советников Арафата Абу Мазед публично признался, что нынешние арабские волнения не имеют к моей скромной личности никакого отношения. Они и без того бы начались. Когда я собирался туда идти, я договорился со всеми - с нашей полицией и с их. Тогда они сказали 'пожалуйста!', а теперь начинаются все эти крики. Нет, я уверен, дело тут в том, что, когда в ходе Кемп-Дэвидских переговоров Арафат понял, что он не получит всего, чего хочет, он решил террором заставить Израиль принять его условия. Ведь обычно, когда я иду на Храмовую гору, я ни у кого не спрашиваю разрешения. И члены кнессета арабы могут ходить туда, куда захотят. И к Стене Плача они могут ходить, и в музей Холокоста - Яд Вашем. Но по моему поводу они устроили всю эту истерику просто потому, что это им на руку. А наша страна - свободная. Каждый куда хочет, туда и ходит. Я пошел на Храмовую гору, чтобы посетить нашу святыню... - тут глаза Шарона вспыхивают особым блеском. - Потому что это место - наша святыня! - с ударением произносит он. - Иерусалим упоминается в Библии шестьсот шестьдесят семь раз, в других наших священных книгах он упоминается более трех тысяч раз. И он ни разу не упоминается в Коране!"

Как было мне не вспомнить эти слова, когда, подойдя к самому краю крыши, Мехер махнул рукой в сторону мечети Омара. "Оттуда, по преданию, вознесся на небеса наш пророк Мухаммед, - сказал он. - А там, у стены, которую они называют Стеной Плача, он привязал своего коня". Словно в ответ ему на колокольне храма Гроба Господня зазвонили колокола. Мы молча стали спускаться с крыши. Ветер носил мусор по пустым узким улочкам (Израиль уже потерял миллиард долларов из-за спада туризма). Солнечные лучи того же цвета, что и стены зданий, косо падали на церкви, мечети и синагоги. Я попрощалась с Мехером и медленно пошла к Яффским воротам. У башни Давида я почему-то вспомнила, что в течение столетий за этот город пролито столько крови, как, может быть, ни за какой другой на свете.

Хеврон

Иерусалим не всегда был столицей Израиля. Целых семь лет царь Давид правил своей страной из Хеврона и только после падения своего врага Саула перенес резиденцию в Иерусалим. В 1997 году Хеврон был передан палестинцам, которые там в основном и жили после 1929 года, после того как арабы устроили в этом городе еврейский погром. Казалось бы, все просто - не хотят тебя в этом месте, не живи там. Но с евреями ничего не бывает просто. Они не могут просто так оставить место, где в свое время Авессалом восстал против своего отца. Поэтому есть в Хевроне одна улица, на которой живет около двух десятков еврейских семей. И поэтому есть в Хевроне военная часть, чтобы эти семьи охранять. И поэтому я еду в Хеврон, чтобы на все это посмотреть.

Ветровое стекло автобуса защищено проволочной сеткой - от камней. Кроме меня в автобусе одни солдаты. Некоторые из них едут в Хеврон, некоторые - в еврейские поселения, расположенные по дороге. Солдатик неподалеку читает русскую газету. Выясняется, что зовут его Тарас, ему 19 лет и еще два года назад он жил в Москве на Ленинском проспекте. Еврейка по крови в его семье только бабушка. В израильской армии ему нравится, и он подумывает, не сделаться ли ему профессионалом. Арабов он терпеть не может. "Палестинцев надо выгнать отсюда, закрыть за ними дверь и повесить большой замок. И с чеченцами вам надо так же поступить". Он тут же начал рассказывать грустную историю про убитого в Чечне одноклассника, и к нам сразу повернулись несколько мальчишеских лиц с выражением неподдельного и слегка кровожадного любопытства. По-русски в этом автобусе явно понимали не только мы двое.

Город Хеврон похож на огромную чашу песочного цвета, сложенную из маленьких кирпичиков. Каждый кирпичик - это квадратный домик с окошечками и балкончиками. На дне этой чаши - еврейская улица, (в сущности, евреи живут только в паре домов), военная часть, которая эту улицу защищает, и автобусная остановка. Когда я вышла из автобуса, на улице никого не было. Позвольте повториться: на улице никого не было. Я никогда не видела, чтобы улицы были пустынны до такой степени: ни одного случайного прохожего, ни голосов, доносящихся из открытых окон, ни машин. Я медленно побрела вдоль улицы, но идти мне пришлось недолго. Метров через двести улица была перегорожена проволочной сеткой, у которой сидели усталые солдаты. В сетке была маленькая калиточка, и с дальнего конца отгороженной ею улицы раздавался странный, довольно мелодичный звук. "Можно мне туда?" - спросила я солдат по-русски. "Иди, если такая дура", - на этом же языке буркнул один из них, и я пошла. К счастью, не успела я выйти из-за угла дома на прямую, довольно широкую улицу, как прямо перед моим носом на мостовую рухнул настоящий град разноцветных стеклянных шариков. Почему-то вместо того, чтобы быть забавным, это зрелище оказалось устрашающим. Я прижалась к стене и тихонько выглянула из-за угла. Из-за другого угла метрах в пятидесяти от меня выглядывала целая стайка арабских ребятишек, самому старшему не больше двенадцати. В руках у них были приспособления типа рогаток с длинными черными резинками. Я поспешила ретироваться. И, как оказалось, вовремя - в глубине улицы что-то грохнуло, солдаты побежали, один занял позицию в импровизированном укрытии из ящиков и мешков с песком.

Я чувствовала себя идиоткой - выглядывающие из-за угла дети показались мне очень милыми, занятые вполне безобидной игрой. Я сделала шаг к железной сетке. Вдруг за моей спиной негромкий голос произнес: "Простите, вы русская?" - я обернулась. Передо мной стоял рыжеволосый человек, одетый в черное, в кипе и с пистолетом у пояса. Он был так удивлен, увидев из окна прохожего, что вышел поинтересоваться, а один из солдат сказал ему, что я говорю по-русски, объяснил он. Потом представился: Самуэль Мучник, приехал в Израиль из Москвы тридцать лет назад, а в Хевроне поселился "потому что это еврейская земля, и жить на ней должны евреи". Ровно на этих его словах новый стеклянный дождь обрушился на улицу, и некоторые шарики даже перелетели через решетку. Мы поспешили укрыться в доме.

Стены в комнате г-на Мучника украшены пейзажами, которые он писал в относительно мирное время. Он вышагивает посреди них и говорит, что евреи должны жить в Хевроне, потому что он был их столицей несколько тысяч лет тому назад, а для иудаизма прошедшего времени не существует. Он ругает правительство, которое идет на сделку с арабами и предает своих же граждан. Правительство Израиля состоит, по мнению г-на Мучника, из леваков - детей палестинских первопроходцев, которые все были коммунисты и оторвались от еврейских корней. "Ну а их детки, - пренебрежительно произносит он, - декаденты, считающие себя частью западной культуры. А западная культура веками вырабатывала романтизированное отношение к дикарю - noble sauvage, - вдруг произносит он с отличным французским выговором, - а теперь этот образ примеривают на палестинцев. Они культивируют выдуманный ими самими романтический образ Востока, которого нет и не будет. К этому примешивается психоз постколониальной вины, и арабы это используют. Весь мир им сочувствует, а мы ничего не можем с ними сделать, потому что связаны по рукам и ногам химерой демократии! - с жаром восклицает г-н Мучник. - Демократия сегодня не соответствует нуждам израильского общества, ведь демократия - это поиски бесконечного консенсуса, и в этих поисках мы опускаемся все ниже и ниже, скоро дойдем до того, что будем делить с ними Иерусалим!" Я украдкой взглянула на часы - через пять минут мой автобус, робким покашливанием прерываю страстную речь моего хозяина и откланиваюсь.

Когда я подходила к остановке, туда как раз подъехал автобус. Из него выгрузилась кучка прелестных еврейских детей с ранцами за плечами (еврейской школы в Хевроне нет, и детей приходится возить в соседнее поселение), с ними вышли несколько солдат с автоматами наперевес и, буквально прикрывая их своими телами, повели к дому. Автобус же, несмотря на мои приветственные взмахи, закрыл двери и уехал. Минут десять мне было предоставлено для раздумий над тем, чем отличаются арабы, отпускающие своих детей бросать камни в вооруженных солдат, от евреев, из идейных соображений растящих своих в таком безрадостном месте, как Хеврон. Потом ворота военной базы приоткрылись, и оттуда вышел солдат. Он объяснил мне, на этот раз по-английски, что пришло сообщение: где-то между Хевроном и Иерусалимом идет перестрелка, и автобусов больше не будет.

Кфар Эльдад

Вы легко можете представить себе мое отчаянье: никаких машин, никаких прохожих и даже питьевая вода, как назло, закончилась.

Избавление пришло через двадцать минут. Оно приехало на джипе с бронированными стеклами, а на заднем сиденье у него лежал "узи". У него были широкие плечи и внимательные глаза, прикрытые стеклами черных очков. У избавления было имя - Шимон (можно просто Сема) Айзенберг. Начальник самообороны в поселении Кфар Эльдад. Туда мы и поехали, а вечером он обещал отвезти меня в Иерусалим. По дороге мой избавитель рассказал, что приехал из Киева, а по прежней профессии актер. У него есть жена Лея, сын Давид, дочка Хава и двое десятимесячных близнецов - Арик и Цви. Все они, как и другие семьи на этом поселении, живут в вагончиках - уже около десяти лет не могут получить разрешения на строительство.

Поселенцами в современном Израиле называют, конечно, не "поколение пустыни", приехавшее в Палестину в начале века, а тех, кто после Шестидневной войны поехал на "территории" (то есть аннексированные земли), практически - для того, чтобы их обживать, а идеологически - для того, чтобы на "еврейской земле жили евреи". Многие поселения создавались как стратегические опорные блокпосты для сдерживания арабов. Например, часто звучащее в последнее время в новостях название "Псагот" принадлежит поселению, созданному в восьмидесятых годах с очевидной целью - очертить восточную границу места "компактного проживания арабов" города Рамаллы и предотвратить разрастание этого города и примыкающих к нему арабских поселков в сторону Иорданской долины. Но арабы тоже оказались не дураками в "стратегическом строительстве", и теперь въезд в это поселение блокирует сросшаяся с Рамаллой арабская деревня Эль-Бира, из высоких домов которой так удобно стрелять по мишеням в Псаготе.

Выдвинутые на линию фронта поселенцы скоро оказались заложниками "политики партии и правительства". Появившаяся в начале семидесятых концепция "территории взамен на мир" сделала их врагами не только арабов, но в каком-то смысле и собственного правительства. В случае передачи арабам территорий многих из них придется просто выселять. Наиболее идеологически подкованные, вроде моего хевронского друга г-на Мучника, могут просто не подчиниться. Более покладистые уедут, но уж недовольства своего скрывать не станут. Потому что поселенцы не хотят отдавать "ни пяди" не из-за каких-то абстрактных религиозно-исторических соображений (то есть они, конечно, присутствуют, но не на первом месте), а из вполне практических и бытовых. Они считают эту землю своей просто потому, что они там живут.

Поселенческое движение впало в особую немилость, когда мирный процесс активизировался при Рабине. С тех пор разрешение на строительство на "территориях" стало так трудно получить, и поэтому Шимон со своей семьей все еще живет в вагончике. Зато вид из окна у него прекрасный - прямо на Иорданию.

В Кфар Эльдаде много русских. В основном они приехали сюда из-за дешевизны, а не из-за идеологии. Идеология приходит потом. И не фанатичное скрипение зубами насчет того, что умом Израиль не понять, а нужно в него только верить, а спокойное понимание того, зачем ты живешь. Можно сказать, что жизнь на поселении предлагает "новым репатриантам" мгновенную самоидентификацию и освобождение от эмигрантских комплексов. Жизнь на поселении, особенно таком, как Кфар Эльдад - еще достаточно новом, без развитой инфраструктуры, предполагает абсолютно базовое распределение обязанностей: жена растит детей, муж охраняет семью ("У вас у всех на поселении 'узи'?" - спросила я у Шимона. "У кого 'узи', у кого М16, кто что любит", - ответил он, и слово "любит" в его устах было наполнено смыслом) - плюс хорошую компанию: там принята взаимопомощь и взаимовыручка, может, поэтому Шимон подобрал меня, несчастную, стоящую под палящим солнцем на хевронской автобусной остановке.

В семье Шимона меня накормили курицей и манной кашей, мы поговорили о политике, как водится, поругали Барака, обсудили армейское будущее их шестнадцатилетнего сына Давида. Может быть, вам будет трудно в это поверить, но об этом говорилось без малейшего надрыва - скорее с гордостью и уверенностью. С наступлением темноты между вагончиками стали вышагивать два солдата - призывники, проходящие службу под началом у Шимона. Один из них был из Самары, но в тот день свой лимит соотечественников я уже превысила.

После выпуска вечерних новостей (дежурные перестрелки в Гило, Барак преклоняет колена в мемориале Яд Вашем, новые волнения в Газе и Рамалле) Шимон повез меня в Иерусалим. Короткая дорога, вдоль которой стоят арабские деревни, была перекрыта, и нам долго пришлось кружить обходными путями. Говорили, конечно, о политике и Бараке. "У русских он крайне непопулярен, - сказал Шимон, - если на русской улице провести выборы и против Барака выставить метелку, то метелка выиграет".

Русская улица

На русской улице в Израиле живет миллион человек. Миллион избирателей. И тех избирателей, которые, по мнению многих аналитиков, определяют исход выборов. Новые эмигранты (а это в основном выходцы из бывшего Советского Союза) - это люди, которых еще можно в чем-то убедить. Поэтому каждый политик, метящий в премьерское кресло, начинает заигрывать с русскими. Барак дарил ветеранам ВОВ красные гвоздики и раздавал красиво изданную на русском языке книгу о своей былой боевой славе под скромным названием "Солдат N1". Выбравшие в свое время Нетаньяху русские тут же переметнулись. Вообще, как и на своей неисторической родине, они любят голосовать протестно, традиционно винят во всех своих бедах правительство и всегда хотят его сменить.

Самый известный израильский русский политик, безусловно, бывший узник советских концлагерей Натан Щаранский. Он создал свою партию "Исраэль ба алия" ("Эмигранты для Израиля") под откровенно этническими лозунгами: защита прав русскоязычных и все такое, прочно занял умеренно правую позицию, был министром и при Нетаньяху и при Бараке, пока не вышел из правительства в знак несогласия с соглашательской линией премьера в израильско-палестинских переговорах.

- Израильское общество и правительства Израиля - одно за другим - строили мирный процесс на иллюзорной предпосылке: если Арафату дать земли, людей и власть, то он будет слишком заинтересован в обустройстве всего этого и станет нашим естественным союзником по строительству общей жизни, - говорит г-н Щаранский. - Но израильская сторона пыталась игнорировать характер арафатовского режима. Рабин считал, что Арафат лучше нас сможет бороться с нашими противниками - террористами Хамаза, потому что у него нет демократических неудобств в виде, скажем, верховного суда и свободной прессы. Но диктатору, для того чтобы удержать контроль над своими людьми, нужен враг. Арафат держится на своем месте только как лидер священной войны с нами.

А мы игнорировали это и шли на одну уступку за другой. И вот Арафат решил, что мы заинтересованы как можно скорее прийти к мирному соглашению, что мы морально слишком слабы, чтобы противостоять мировому общественному мнению, на которое Арафат научился так хорошо влиять, заполонив все мировые каналы изображением своих детей, бросающих камни в вооруженных до зубов солдат. И немудрено - ведь мы дошли до того, что предлагаем палестинцам чуть ли не часть Иерусалима, территории, подходящие к Тель-Авиву и Натании. То есть мы отрезаем себя от нашего севера и юга. Выходит, этими уступками мы поощряли воинственные настроения арабов.

Из всего израильского общества для русских, может быть, видеть такую нашу слабость больнее всего. Отчасти потому, что они воспитаны в стране, последовательно проводившей имперскую политику. Имперское мышление вошло в их плоть и кровь. Они жили в огромной стране, и, несмотря на все трудности, это была их страна, а здесь нам говорят, что надо отдать тридцать-сорок процентов территорий. Другая причина неприятия большинством русских мирного процесса - нелюбовь большинства из них к советской власти. Они не могут игнорировать характер арафатовского режима и не хотят иметь с ним никакого дела.

Все это Щаранский говорит, откинувшись на высокую спинку кресла в своем кабинете в кнессете. Предводитель другой русской партии, "Наш дом Израиль", стоящей на более экстремальных позициях и требующей немедленного роспуска парламента в связи с провалом мирного процесса, Авигдор Либерман не любит кабинетных условий. Я застала его и его соратников у раскинутой посреди улицы палатки, украшенной антибараковским призывом "Солдат N1, бери шинель, иди домой!". Либерман призывал русских израильтян вернуть ему розданную Бараком во время предвыборной кампании книгу, чтобы он, Либерман, мог впоследствии швырнуть эти книги премьер-министру в лицо. Несколько старичков-пенсионеров внимательно его слушали. Один из них доверительно пожаловался мне на языковой геноцид: в некоторых магазинах и банках с ним не хотят говорить по-русски. Я от всей души ему посочувствовала.

"Нет мирного процесса, - хорошо поставленным голосом декламировал Авигдор Либерман, - есть процесс израильской капитуляции. Для того чтобы достичь мира, нужно быть сильным. Не нужно искать справедливости и истины, нужно быть просто сильным. И тогда никому не надо будет ничего отдавать. Что такое для России Курильские острова? Маленькая точка за тысячи километров от Москвы, но Путин не отдал их японцам, потому что это было бы безумием и в моральном плане, и в плане концепции национальной безопасности".

Раздумья над проблемой Курильских островов никак не входили в мои планы. Недалеко была остановка 32-го автобуса, и я направилась к ней. Было еще рано, а стрелять в Гило начинают только с наступлением темноты. Подошел полупустой автобус и медленно пополз в гору. Мимо с воем пронесся джип военной полиции. Я подумала, что, может быть, воевать здесь будут всегда. Ведь в Библии все время воюют. А ее чтят не только евреи, но и мусульмане.

За моей спиной две дамы обсуждали рецепт малигатанского супа: 6 стаканов куриного бульона, 2 столовые ложки сливочного масла, 2 нарезанных ломтика чеснока... Баночку этого супа, сказала одна из женщин, она хочет отвезти своему сыну, который был ранен на территориях и сейчас лежит в больнице "Хадасса Эйн-Карем".

Иерусалим-Москва