Диктаторы оборок и вытачек

Анна Наринская
14 мая 2001, 00:00

Чем богат и чем беден фестиваль "Мода и стиль в фотографии"

Любовник леди Каролины Лэм, автор "Чайльд Гарольда" и властитель дум своего времени лорд Байрон не носил галстука - его шея была слишком хороша, чтобы ее прикрывать. Изгнанный из своей страны вольнодумец, отправившийся воевать за свободу греков, не скрывал, что предпочитает роль законодателя моды роли настоящего законодателя, диктующего свою волю чуть ли не всему миру. Если цитировать ближе к оригиналу, то Байрон говорил, что с большим удовольствием был бы Браммелом, чем Наполеоном.

Джордж Браммел - родоначальник и вместе с тем самый яркий представитель дендизма, абсолютный диктатор моды в Англии начала XIX века (да и не только в Англии - его влияние дошло даже до холодной России, воспитав петербургского денди Евгения Онегина). В свое время слава Браммела вполне могла соперничать со славой так почитавшего его Байрона. Стиль этого денди был недосягаемым примером для всех, кто хоть что-либо значил в обществе, не исключая самого короля Георга IV. Именно Браммел сделал искусство одеваться неотъемлемой частью искусства жить и за сто пятьдесят лет до всяких там хиппи показал, что одежда может выражать протест не хуже всего остального. Туалеты Браммела, как и вся его манера существования, были протестом против той диктатуры приличий и порожденной ею скуки, которая царила в Англии того времени. Орудием борьбы знаменитого денди была неожиданность. В том, чтобы всегда поступать неожиданно, и заключается сама сущность дендизма: поступать так, чтобы ум, привыкший к игу правил, не мог, рассуждая логически, это предвидеть.

Легенды о том, как одевался Браммел, передавались из уст в уста еще долгое время после смерти великого денди. Одной из его причуд, например, было носить поношенное платье. Для того чтобы достичь нужного уровня поношенности, фрак отдавали слуге, который должен был скрести его куском отточенного стекла, пока материал не станет подобен кружеву или облаку. Или вот еще: Браммел носил перчатки, которые облегали его руки, как мокрая кисея, так что сквозь них видны были очертания ногтей. Изготовлены эти перчатки были четырьмя специалистами: тремя для кисти руки и одним для большого пальца.

К сожалению, мы с вами можем судить об облике блестящего денди только по восторженным записям его современников и нескольким малоудачным портретам. Изгнанный в конце концов из Англии за долги, Браммел скончался в полной безвестности почти двадцать лет спустя после того, как были произведены первые фотоопыты, но еще гораздо больше лет должно было пройти до того времени, когда модники стали чуть ли не главными претендентами на фотоувековечивание.

Люди стиля

В экспозиции какой-нибудь из выставок фестиваля "Мода и стиль в фотографии", проводимом Московским Домом фотографии в ведущих выставочных залах Москвы, портрет Джорджа Браммела смотрелся бы очень неплохо. Потому что если этому мероприятию чего и недостает, так это изображений настоящих модников, настоящих законодателей стиля вроде этого надменного денди. Из персонажей его ранга на фестивале присутствует едва ли не одна только Коко Шанель, запечатленная объективом Ман Рэя. Не утруждая себя улыбкой, зажав в губах длинную сигарету, она представляет обязательные атрибуты "стиля Шанель" - маленькое черное платье и путаницу длинных бус - куда лучше, чем это сделал бы десяток самых красивых моделей. Шанель, подобно Браммелу, несет в себе абсолютный императив стиля, но ей повезло больше, чем ее английскому предшественнику, - в ее время на диктатуре в области моды уже можно было заработать неплохие деньги. Да и искусство фотографии к тридцатым годам прошлого века достигло своего очередного расцвета. Шанель не просто много фотографировали: ее снимал Ман Рэй - один из тех немногих, кто, взяв в руки фотоаппарат, оказал человечеству безусловное благодеяние.

На выставке "Модель и ее метаморфозы", где висит портрет Коко Шанель, есть и другой снимок Ман Рэя - "Kiki, Violon d`Ingres" (1924 год), работа, ставшая за эти годы символом фотографии как вида искусства, точно так же, как "Джоконда" символизирует живопись, а "Унесенные ветром" - кино. Снимок Ман Рэя представляет собой идеальное сочетание жизни и искусства - вполне реальных пышных форм возлюбленной Ман Рэя Кики де Монпарнас и музыкального инструмента, в который их превратили мастерство и воображение фотографа. Совершенство скрипки доставляет духовное наслаждение, в то время как совершенства реальной женщины - удовольствие чувственное. Именно так искусство фотографии, предназначение которого вроде бы отражать жизнь, изыскивает в своих недрах возможности показать эту жизнь неожиданной и странной, такой, какой мы и не мечтали ее увидеть.

Люди моды и просто люди

Слитые в одной гениальной фотографии, в большинстве проектов фестиваля "Мода и стиль в фотографии" жизнь и искусство оказываются разделенными. Жизнь представлена самой жизнью, а искусство - искусством моды и способностью фотохудожников его запечатлеть. Это, конечно, не значит, что в замечательных снимках Робера Дуано и Эжена Атже искусство не ночевало, но, соседствуя с продуманными до неестественности фотографиями из модных журналов, их снимки кажутся совсем уж безыскусной хроникой Парижа начала XX века (Атже) и пятидесятых годов (Дуано).

Возможно, по мысли устроителей фестиваля, а возможно, и против их воли две выставки особенно подчеркивают это различие, делая его разительным и даже слегка режущим глаз.

Посреди первой линии ГУМа установлены стенды с фотографиями из архивов этого магазина и серией снимков достаточно еще молодого француза Жерара Юфера "Материя грез I". И те и другие фото - одни потому, что были сделаны в основном в пятидесятых, другие из соображений современного эстетизма - черно-белые. И это поверхностное сходство только увеличивает контраст. Речь не идет о тех очевидных фактах, что одни снимки сделаны давно, а другие недавно, о том, что на одних изображены советские обыватели, а на других супермодели. Дело в том, что, как ни крути, мода все же не стала чистым искусством и то, что снимает Юфера, создается на потребу тем, кто изображен на гумовских фото. В этом случае не так уж важно, ГУМ ли это (хотя ностальгический дух снимков, акцентированный запечатленными на них плакатами типа "За развертывание и укрепление товарооборота!" и "За лучшее качество товаров!", придает им особый смак), или это Galerie Lafayette, или даже Saks, и в каком году происходит дело. А важно то, что на этих стендах представлены два никогда не пересекающихся мира, которые "вместе не сойдут". И хоть мир, запечатленный Юфера, должен действовать на мир посетителей ГУМа (не только пятидесятилетней давности, но и более продвинутых сегодняшних - тех, что проходят мимо этих стендов в главном универмаге страны) не впрямую, а лишь создавая в их сознании образ вечно ускользающего идеала, в данном случае, кажется, он и с этой функцией не справляется. Коренастым и жизнерадостным покупательницам, запечатленным безымянными гумовскими хроникерами, нет никакого дела до вычурной фантазии страшно далеких от них модельеров.

Потому что мир моды пересекается с миром людей не в магазине. Точками пересечения этих миров могут служить личности - типа Джорджа Браммела, легендарной редакторши "Вога" Дианы Врилэнд или главного московского стиляги пятидесятых Феликса Соловьева. И во-вторых, места, где такие личности или скорее всего не они, а их подражатели, собираются. Вроде Studio 54 в Нью-Йорке и кафе при "Национале" в Москве шестидесятых. Не важно где, в каких магазинах, у каких дизайнеров и портных или в каких комиссионках и на каких помойках находили свои облачения посетители этих мест. Главное, что они выражали самый дух моды куда лучше, чем fashion buyer`ы (то бишь закупщики) даже самых модных магазинов, а порой даже лучше, чем модельеры.

Остальное

И хоть снимков таких персонажей, персонажей, сделавших из своей жизни "модное высказывание", на фестивале вы почти не увидите, зато увидите другое.

Например, чудесную выставку Сары Мун "Застывшие", возвращающую зрителя к фотодействительности начала века, но трактующую эту действительность из нашего времени: за сто лет неподвижности герои тех снимков успели превратиться в кукол и даже слегка потрескаться.

Или впечатляющую ретроспективу американского ветерана Лиллиан Бассман, заставлявшей своих моделей таять в дымке собственного блеска, подобно сотканным из света и тени созданиям с картин импрессионистов.

Или разнообразные по темам и качеству опусы отечественного глянца, к примеру смешной проект Владислава Мамышева Монро "Сказки о потерянном времени". Склонный к изменам и переменам Владислав улыбается зрителю с фото кабинетного размера в обличье самых разных представителей творческой интеллигенции Серебряного века: от Циолковского до Маяковского, от Рериха до Есенина. Среди увековеченных неуемным травести есть и Вера Холодная. В свое время эта актриса была чуть ли не таким же диктатором стиля, как Браммел и Шанель. Но в воплощении г-на Мамышева она слишком уж толстая. Но очень смешная.