Взгляд со стороны

Представители работающих в стране иностранных фондов оценивают наши достижения в области строительства гражданского общества

В конце прошлого года в столичной гостинице "Мариотт-Роял" прошел "круглый стол" на тему "Гражданское общество в России". В ходе дискуссии выяснилось, что большинство авторитетных участников - социологов, политологов, экономистов - едины во мнении: гражданского общества в стране нет. И не просто нет, а никогда не было и, скорее всего, не будет. После чего один из ораторов внес не лишенное юмора предложение переименовать мероприятие, назвав его "О невозможности гражданского общества в России".

Впрочем, в аудитории нашлись и оптимисты, что характерно, - иностранцы, пытавшиеся убедить собеседников, что не все так плохо. Их остраненный взгляд, который мы предлагаем вам ниже, всегда интересен, тем более что лакировать российскую действительность иностранцам вроде бы не свойственно. А беспросветную картину, которую рисуют нам отечественные эксперты, спишем на счет "замыленности" глаза, свойственной людям, находящимся внутри процесса. И еще - на счет нашей родной и неизбывной привычки посыпать голову пеплом по поводу и без в соответствии с главной русской добродетелью - смирение паче гордости. Но вот чего не отнять у отечественных специалистов, так это добросовестного желания понять, почему все же гражданское общество в России рождается в таких муках. И в этих изысканиях они вполне конструктивны.

Трудно, например, не согласиться с выводом о том, что как реформы, так и благотворные гражданские инициативы на всем протяжении нашей истории чаще всего спускались обществу сверху. Поэтому инициаторы самодеятельности снизу, без участия верховной власти, со времен декабристов были обречены оставаться в оппозиции или, того хуже, в положении маргиналов и даже нелегалов.

Широко бытует мнение, что гражданская активность, резко оживившись в конце восьмидесятых - начале девяностых годов, к середине правления Бориса Ельцина сошла на нет, поскольку наша вполне "бархатная" революция быстро выродилась в термидор. И все якобы пошло вспять. На это есть возражение еще более пессимистичное, чем сама посылка: какая революция? Революция - это смена элит, а у нас у власти остались практически те же люди, что и прежде. А потому надо терпеливо ждать, пока поменяется караул, - раньше ничего не будет. Оптимисты же парируют эти выкладки своими аргументами: происходящие в России перемены имеют беспрецедентный, тектонический масштаб, и такой сложный процесс не может не испытывать приливов и отливов - всс в пределах нормы, апокалиптические настроения неуместны.

Социологи часто сетуют и на слабый инновационный потенциал нашего общества, и на недооцененно большой запас негативной социальной энергии, накопленной им за восемьдесят лет коммунистического правления. Эта гремучая смесь рискует повернуть отстраивание горизонтальных связей, из которых, собственно, и состоит гражданское общество, в деструктивное мафиозно-криминальное русло. Что мы во многих случаях и наблюдаем. Да, всех граждан превратить в мафиози вряд ли удастся, а вот получить вместо гражданского общества корпоративное - вполне реально.

Большинство, однако, согласно с тем, что перечисленные риски связаны, скорее, с поведением элиты - экономической и политической и что на микроуровне все гораздо отраднее, о чем свидетельствуют и приведенные ниже точки зрения. Собственно, единого мнения на счет того, что же все-таки такое гражданское общество, у специалистов нет. Одни считают, что это совокупность институтов, отражающих интересы граждан (политические партии, движения, фонды, комитеты, церковные общины, землячества и т. д.), другие - что это прежде всего наличие значительного слоя граждански мыслящих личностей: автономных от государства, социально ответственных, умеющих и желающих взаимодействовать друг с другом и, главное, способных поставить общественный интерес выше личного. Видимо, лучше было бы иметь обе эти составляющие, но в России вторая развивается явно динамичнее. Правда, здесь тоже надо набраться терпения. По Гегелю, гражданское общество вырастает на основе процесса кристаллизации отчетливых частных интересов. Уже никто не спорит, что у нас этот процесс идет: социологи в один голос утверждают, что число граждан, рассчитывающих только на себя и занятых главным образом собственной частной жизнью, растет с каждым годом. Но на одном личном интересе далеко не уедешь, индивидуум должен осознать себя частью общества, благо которого и есть его собственное благо. Вот с этим у нас неважно, и Гегель предупреждает, что преодолеть эгоистические тенденции можно только в долгой и упорной борьбе.

Тем временем строительством гражданского общества озаботилась и власть. Протолкнув через парламент свой проект Закона о партиях, она решила заняться так называемым третьим сектором: неправительственными некоммерческими организациями. Ровно в День независимости России, 12 июня, под эгидой администрации президента состоялось собрание представителей отечественной "третьей корзины". Итогом мероприятия стало решение учредить Союз союзов третьего сектора, осенью планируется провести соответствующий форум. На нем ожидается доклад президента Путина. Вроде бы все хорошо, но присутствие власти все же наложило на мероприятие свой отпечаток. Участники тусовки отбирались организаторами, видимо, в соответствии с привычными критериями. Об этом свидетельствует то, что высокое собрание предложило присовокупить к многообещающему названию "Союз союзов" слова "при президенте". Но тут неожиданную мудрость проявили люди со Старой площади, заявив, что институты гражданского общества должны работать самостоятельно. Дай, как говорится, Бог! В России власть никогда не любила неконтролируемой активности снизу, но наш опыт это не норма. В идеале у власти и общества одна цель. Будем надеяться, что стороны начинают наконец это понимать.

Петер Шульце, глава московского представительства Фонда имени Фридриха Эберта (Германия):

- Прежде всего хочу сказать, что развитие партийной системы в России происходит в полном соответствии с условиями переходного периода, который пережили все посткоммунистические страны - то есть все в пределах нормы. Толчок формированию партий был дан тогда, когда экономика стала получать прибыль, а общество - дифференцироваться на этой основе: вопрос распределения этой прибыли породил у представителей капитала с одной стороны и наемных работников с другой заинтересованность вступать в ту или иную партию либо в профсоюз, чтобы защитить свои интересы. В переходный период на правом фланге последовательно появляются "ДемРоссия", "Яблоко" и СПС. Возникшая еще в конце восьмидесятых "ДемРоссия" была интеллектуальным движением и не имела шансов стать партией - аналоги можно было наблюдать в Восточной и Центральной Европе: структуры, катализирующие процесс, выполнившие историческую задачу по разрушению старого, но не способные создавать новое. Поэтому ДР раскалывалась, расходясь по новым партиям - в частности, "Яблоко" и СПС. Но сегодня и "Яблоко" уже представляет собой анахронизм. Перспективная структура - это СПС. У нее есть свой четкий экономический интерес - интерес новой буржуазии, крупного капитала и верхнего слоя возникающего среднего класса. В чем он состоит - известно. Налогов хорошо бы поменьше. Трудовое законодательство должно быть жестким, чтобы у работников было меньше шансов защитить себя. В то же время нужно правовое государство, которое охраняет частную собственность, накопленное богатство. Во внешней политике ориентация на Европу и США. На мой взгляд, СПС - это первая и пока единственная современная постсоциалистическая партия, обслуживающая интересы нового класса.

На левом фланге мы видим прежде всего КПРФ, которая по сути уже не является коммунистической партией. Это гибрид, живущий за счет прошлого, вернуться в которое невозможно - и партия знает об этом. У нее нет будущего, у нее заскорузлые аппарат и руководство, и она ориентируется на электорат - тоже заскорузлый. Шанс для трансформации упущен. В 1993 году зюгановцы не участвовали в вооруженном путче, стояли на позиции государственной лояльности, но не дистанцировались от своего прошлого. Они просто боятся это сделать, и ссылки на избирателей безосновательны. Ведь электорат компартии, что подтверждают данные социологических исследований, фактически не отличается от электората "Единства" - в самых нижних сегментах. За КПРФ голосуют в первую очередь те, кто проиграл, и всех их характеризует один фактор: они хотели бы иметь социальные гарантии. Они их не имеют, поэтому протестуют. Заметьте, что эти факторы есть повсюду в мире. И нет абсолютно никакой причины, чтобы эти избиратели не поддержали эволюцию компартии в направлении социал-демократии. Самая крупная проблема КПРФ - это кадровый уровень в регионах: они не хотят ничего уже понимать. Но если бы высшее руководство партии осмелилось сделать шаг вперед, она, может быть, потеряла бы десять процентов электората, но на следующем этапе наверняка нарастила свой электоральный ресурс процентов на пятнадцать-двадцать.

Таким образом, ниша левого центра пока свободна, но как раз сейчас мы наблюдаем попытку ее занять посредством объединения "Единства" и "Отечества". ОВР имело возможность стать зачатком левоцентристского движения, потому что в его программе присутствовали практически все необходимые элементы. И теперь очень интересно проследить, сумеют ли функционеры "Отечества" завладеть позициями в рамках "Единства". Ведь у последнего нет своих кадров, нет людей, которые несли бы программную установку. В "Отечестве" есть такие люди, и если это слияние удастся, то мы получим эффект всасывающей воронки: в новый левый центр подтянутся аграрии, группы "Народный депутат" и "Российские регионы". Это будет почти классическая группировка социал-демократический ориентации с небольшим, может быть, национальным уклоном. Вот вам и трехпартийная система: полностью отмобилизованная КПРФ, новая крупная левоцентристская сила и типичная партия капитала в лице СПС.

Конечно, небольшие группы и партии в промежутках останутся: в Германии тоже более ста партий, хотя крупных - всего четыре. Наиболее оживленно обычно бывает на левом фланге. Есть даже такой анекдот: два троцкиста еще могут создать одну партию, но если появляется третий - то это уже раскол.

Таким образом, получается, что все классы и слои российского общества, в том числе и оставшиеся от советского периода, имеют свои партии: аграрии, номенклатура, красные директора, интеллигенция. Но рождается новый, средний, класс. Тенденции его развития отчетливо прослеживаются с 1998 года, начало же процессу было положено второй волной приватизации. В ходе первой волны были приватизированы небольшие, малые и средние предприятия сферы торговли. Вторая волна пошла начиная с лета-осени 1995 года, однако до 1997 года этот процесс шел подспудно. Мы проводили исследования, они были закончены незадолго до кризиса 1998 года: тридцать пять процентов российского общества субъективно причислялись к среднему классу. Затем, конечно, после кризиса многие опустились вниз. А сейчас, я думаю, цифра восстановилась до тридцати пяти процентов, может быть, и больше. Причем экономическая основа нового класса стала более мощной, чем до кризиса. До сих пор он был как бы распылен, голосуя за "Единство", ОВР, СПС и "Яблоко". Но настоящая, исконная политическая идеология у него уже есть: во многом она схожа с интересами буржуазии, но средний класс вносит в них свой оттенок - националистичный, если угодно. Он больше ориентируется на порядок, спокойствие, укоренившуюся дисциплину. То есть по сути на то, что предлагает президент Путин.

Мэри Маколи, глава московского представительства Фонда Форда (США):

- Любопытно, что все общественные организации, которые возникли здесь в последние десять лет, настаивают на том, что не являются политическими. Во-первых, чтобы показать свое отличие от прошлого, где были профсоюзы, всякие прочие организации, и все они были политизированы. То есть налицо стремление дистанцироваться от политики - естественная реакция на прошлое. Вторая причина вполне практическая: большинство западных фондов по уставу не имеют права поддерживать политические и религиозные организации. В частности, все американские и часть английских. Немецкие же фонды, напротив, созданы в основном для этого. Иными словами, аполитичность третьего сектора стимулируется позицией грантодателей. По мере того как неправительственные организации будут укрепляться, их воздержание от политики будет терять смысл. И я думаю, что в ближайшие десять лет они будут все активнее вмешиваться в политику, что абсолютно нормально. Хотя это будет непростой процесс. Он осложняется и тем, что реальных политических партий в стране пока нет. А ведь обычно общественные организации приобщаются к политике через поддержку каких-то партий. Пока же партии - это одно, общественные организации - это другое, и между собой они практически не соприкасаются. Вдобавок третий сектор сильно опережает партии в своем развитии - и это проблема. Я думаю, что было бы неплохо, если бы наши фонды могли поддерживать становление партий. Хотя сильно влиять на внутриполитический процесс нам не надо. Это дело россиян.

Развитие третьего сектора в России началось с перестройкой - с появления экологических организаций в Челябинске, Томске, Саратове, Петербурге. Потом возникло движение за свободу слова, начали объединяться родители детей-инвалидов, стало проявляться женское движение. Во второй половине девяностых процесс их развития заметно ускорился. Это случилось за счет того, что в третий сектор пришло много политиков первой волны, потерявших свои позиции на политической авансцене. К примеру, Геннадий Бурбулис, создавший свой фонд "Стратегия". Петербургское отделение фонда сегодня пытается контролировать расходование денег из местных бюджетов, работает над программой омбудсмена, над проблемами местного самоуправления. В Европе и в Америке развитие гражданского общества начиналось по-другому. В США, к примеру, граждане объединялись на базе общего интереса к местному самоуправлению. В Европе были очень распространены самодеятельные профессиональные объединения - сообщества юристов, врачей, которые работали отдельно от правительства. А экологи, защитники прав инвалидов и прочее появились там значительно позже. В России получается наоборот, и это меня смущает: объединений на профессиональной основе так и нет. В этом я также вижу влияние пережитого опыта: профсоюзы существовали под опекой партийных и государственных органов, что скомпрометировало идею самодеятельного объединения. Ученые рассуждают о гражданском обществе, но начинать практическую работу по его выстраиванию не хотят.

На мой взгляд, развитию третьего сектора мешает новый Налоговый кодекс. Взять хотя бы организации юристов, оказывающих помощь неимущим на общественных началах. Они консультируют, в частности, организации солдатских матерей. Так вот, по новому кодексу человек, получивший их бесплатную консультацию, должен платить подоходный налог. То есть эту консультацию приравнивают к доходу. Я не думаю, что это злонамеренная попытка подорвать третий сектор, это простое недомыслие. Но если бы такой документ прошел через парламент на Западе, газеты подняли бы большой шум. И против него высказались бы все, даже те люди, которых эта проблема впрямую не касалась бы. Если бы у нас был такой налоговый кодекс и такая прокуратура, гражданское общество исчезло бы в течение полугода. Я просто восхищаюсь людьми, которые умудряются работать в таких условиях - половина времени у них уходит на преодоление бухгалтерско-налоговых препон и на бюрократические проволочки. Это самое страшное. Да, в третьем секторе попадаются способные молодые люди, которые находят там свой коммерческий интерес, но это мизерная часть.

Уже есть российские фонды - фонд Потанина, например: стипендии студентам. И вообще, большинство денег, которые поддерживают третий сектор - российские. Есть предприниматели, которые дают деньги, но не любят об этом говорить: они пользуются налоговыми льготами и, следовательно, попадают под колпак фискальных органов, а это нежелательно. Излюбленные объекты благотворительности для русских спонсоров - это дети, инвалиды, спорт и культура. И эта деятельность идет по нарастающей. Сергей Кириенко намеревается в своем Приволжском округе наладить работу третьего сектора в треугольнике: правительство, бизнес и третий сектор.

Кто работает в третьем секторе? Очень много волонтеров работает с детьми и инвалидами, в том числе и сами инвалиды. В организациях солдатских матерей состоят в основном именно матери, которые сами пережили драмы со своими сыновьями. Экологические - привлекают молодежь. Правозащитники - это часто пожилые люди, но они стремятся приобщать к своей деятельности молодых. В третьем секторе работает много юристов, в основном очень молодых. Очень грамотные юристы, кстати, у союза потребителей.

Вообще, если сравнить с ситуацией, которая была пять лет назад, это как ночь и день. И не только потому, что сейчас в России активно работают сто тысяч таких организаций, но и потому, что они действительно есть везде. Если три года назад в основном это были европейская Россия и Урал, то теперь это Сибирь и Дальний Восток. Еще за последние годы ощутимо вырос уровень профессионализма. Когда собираются, скажем, тридцать пять беженских организаций, все со своими юристами, которые выигрывают дела в Верховном суде, - это впечатляет. Вообще я думаю, что если бы завтра третий сектор исчез, то в России жилось бы хуже.

Раймонд Сонтаг (директор программ) и Алина Инайе (директор программ для общественных организаций), Национальный демократический институт (США):

- Нам кажется, что в регионах ситуация с развитием гражданского общества обстоит лучше, чем в Москве, но в центре об этом знают мало: пресса не сообщает. Например, в Челябинске три года назад произошло значительное событие, которое прошло незамеченным: активисты движения за ядерную безопасность организовали митинг и референдум, в результате которых местное законодательное собрание было вынуждено принять закон, запрещающий присутствие ядерных материалов в области. В Ярославской области работает местная организация "Голос", которая поставила себе целью сделать более прозрачным процесс расходования денег из областного бюджета. Мы с ними находимся в контакте и думаем, что они своего добьются. Это молодые люди, грамотные, кроме того, их поддерживают некоторые депутаты местной думы - независимые и "яблочники". Схожие вещи происходят в Екатеринбурге и в Астрахани. Во Владивостоке мы помогали местным активистам организовать контроль за чистотой выборов. В целом можно констатировать, что количество активных людей, готовых участвовать в общественной жизни, явно растет. Причем это вовсе не обязательно молодежь - это люди всех возрастов. Разделить активистов по возрастным интересам невозможно: люди всех возрастов интересуются абсолютно всем.

Если отслеживать тенденции, то можно сказать следующее. Во время ельцинского президентства становление гражданского общества шло довольно активно. Но после избрания Путина это поступательное движение приостановилось. Все группы активистов, с которыми мы работаем, - правозащитные, экологические и прочие - как бы чего-то испугались и выжидали, что будет дальше. Было ощущение, что люди снова начинают ждать решения своих проблем от государства, что характерно для патерналистского общества. Этот заморозок длился около года: было даже несколько случаев отказа судов принимать к рассмотрению дела о защите гражданских прав - под тем предлогом, что защита прав граждан - компетенция государства. Сегодня эта гражданская деятельность опять оживилась, но по регионам ее развитие происходит неравномерно. Впрочем, так было с самого начала.

Вот пример - Саратовская область: там гражданская активность, по сути, буксует. Активистов немало, но их деятельность контролирует губернатор Аяцков. Он никому ничего не запрещает, он поступил умнее: создал общественную палату при губернаторе и пригласил всех туда. И активисты этим соблазнились - теперь они работают при главе администрации и, более того, гордятся этим. Нам это непонятно: гражданские организации не могут существовать при власти. Аяцков может быть доволен, но его успех временный: в области очень остры экологические проблемы, и в конце концов они ударят по власти. Сходная ситуация в Новгородской области у губернатора Прусака. Зато в Самаре - у губернатора Титова - совсем другая картина. Гражданская активность практически отсутствует, потому что все ударились в политику. Вся энергия уходит на борьбу за проведение своих кандидатов в местную думу. А проблемы простых граждан видны невооруженным глазом. К примеру, на всю область только один мост через Волгу.

Наименее активными регионами в смысле гражданской деятельности мы бы назвали Поволжье и, как ни странно, столицу. Хотя объяснение есть: в Москве превалируют федеральная деятельность и федеральные интересы - региональные проблемы менее заметны.

Александр Аринин, директор Института гражданского общества (Россия):

- С тезисом об аполитичности неправительственных организаций я не согласен. Взять хотя бы организации, защищающие детей от СПИДа, наркомании, от "дедовщины" в армии (я уж не говорю о комитетах солдатских матерей): их деятельность - это, безусловно, политика. Кроме того, есть масса организаций и фондов, которые связаны с политикой опосредованно - экологи, например. Они, безусловно, влияют на власть. Есть структуры, которые в инициативном порядке разрабатывают законопроекты: наш институт совместно с Институтом независимых выборов недавно представил два документа: о народных инициативах и о всенародном обсуждении или общественной экспертизе - в Думе эти проекты вызвали интерес. Недавно ГД приняла закон об отзыве депутатов - эта инициатива тоже родилась снизу.

Сказанное подводит нас к выводу, что так называемая третья корзина опережает в своем развитии политические партии - и здесь я с г-жой Маколи совершенно согласен. Партии далеко отстали от неправительственных организаций, например, в защите прав граждан, сосредоточившись исключительно на борьбе за власть. Отсюда снижение их популярности: голое политиканство оборачивается падением интереса к партиям со стороны избирателей - об этом говорят социологи. Что же до претензий представителя Фонда Форда к Налоговому кодексу, то он действительно сильно тормозил развитие неправительственных организаций, но последние изменения в законодательстве эти препоны сняли.

Почему у нас третья корзина начала развиваться не через профессиональные объединения и самоуправление - понятно. Эти традиции были вытоптаны в период коммунистического правления. Они только начинают сегодня возрождаться через людей, которые, что называется, сделали себя сами, - их у нас с каждым днем все больше. Я, кстати, не согласен с выкладками вашего журнала, согласно которым их у нас всего семь процентов, - по нашим данным, их гораздо больше. И, по моим ощущениям, скоро партии будут выстраиваться в очередь за право представлять интересы нового социального слоя - средних русских. При этом я не разделяю высказанное выше мнение о том, что транслятором их интересов может стать долгожданный левый центр, создаваемый на базе "Отечества" и "Единства". Идеология этих партий - идеология бюрократов, номенклатуры, причем номенклатуры старой. Так что перспектив у них, на мой взгляд, нет.

Тезис о некоем "подмораживании" в развитии гражданского общества я бы слегка скорректировал: оно началось еще при Ельцине, в последние четыре года его правления - беспредел криминальной власти фактически оттолкнул от себя общество. В итоге в этот период из трехсот тысяч зарегистрированных некоммерческих организаций признаки жизни подавала лишь треть. Зато сегодня проводимый нами мониторинг констатирует активизацию в их деятельности.

В Поволжье картину становления гражданского общества портит Татария, где действительно все на нуле: президент Шаймиев задушил всех в объятиях. Вообще тенденция слабости гражданского общества в регионах с авторитарным правлением подмечена верно. Раньше то же наблюдалось и в Башкирии, но там ситуация резко поменялась: граждане судятся с властями по поводу фальсификации выборов, отсутствия самоуправления - башкирское общество дозрело до гражданского уровня. Об этом говорит такой, например, факт: во время последних выборов президента, результаты которых были явно подтасованы властями, против всех проголосовали почти две трети избирателей - абсолютный рекорд по России. Власти Башкирии старательно это замалчивают.

И наконец, мне кажется уместным подвести некий итог работы иностранных фондов в России: в начале девяностых годов они свое дело сделали - они помогли нам структурировать подходы к формированию гражданского общества. Западные фонды выполнили координирующую функцию, дав возможность активным людям в стране найти друг друга. Большую роль сыграли, в частности, немецкие консультанты в становлении отечественного парламентаризма, обучая - и здесь, и за рубежом - и депутатов, и работников аппарата. В начале десятилетия они работали в основном в центре, сегодня же переключили свое вынимание на провинцию, при помощи грантов поддерживают определенные программы - и это правильно. Но по большей части сейчас их деятельность здесь сводится к чистому мониторингу, что тоже полезно. Однако гражданское общество в России фактически стоит на собственных ногах и набрало достаточную силу, чтобы требовать от власти публичности, ответственности, прозрачности и профессионализма.