С Томасом Манном об одиннадцатом сентября

Александр Привалов
14 января 2002, 00:00

Три четверти века назад вышла в свет "Волшебная гора" - размышления о нашей "новой эре" очень стоит начинать именно с этой книги

Я, конечно, малость приврал: круглая дата случилась тремя годами раньше. Но юбилей не грех немного и продлить, поскольку 11 сентября вновь сделало эту знаменитую книгу столь же актуальной, как в момент ее выхода. "Волшебная гора" была написана после первой мировой войны о предвоенной жизни и имела целью разобраться и в том, из-за чего произошла катастрофа, поразившая цивилизованный, то есть в идейном отношении сугубо европоцентричный, мир в большей степени, чем мы теперь способны вообразить, - и в том, какая же новая жизнь за этой катастрофой может последовать. Сходство ситуаций абсолютное.

Беда, однако, в том, что неспешное восьмисотстраничное повествование не поддается беглому просмотру. Нынешние мыслители, успевшие издать плоды своих раздумий об истоках 11 сентября и о том, что будет дальше, пишут, как правило, гораздо менее внятно, чем старик Манн, но ведь (пока!) гораздо короче. Скажем, с длиннейшей статьей Бодрийяра на эту тему (Jean Baudrillard. L`esprit du terrorisme (Le Monde, 06.11.2001); русский перевод - //www.inosmi.ru/print/1005042843.html) можно досконально ознакомиться за два, ну за три часа. На прочитывание "Волшебной горы" нужно никак не меньше недели. А вообще-то ее следует прочесть дважды, сам автор так сказал (разумеется, оговорившись, что требование "не относится к тем, кто скучал, читая ее в первый раз"). Книга выстроена как симфония, ее суть - в перекличке лейтмотивов, роль которых играют идеи. Прием поразительно плодотворный, позволяющий сказать такие вещи, которых в трактате не скажешь, но уж и на бегу их не ухватить.

Со всем тем я берусь утверждать, что эта овчинка стоит выделки. Изрядной части благо- и просто глупостей, которые все мы успели наговорить по поводу 11 сентября, не было бы - они бы в горле застряли у говоривших, если бы у них всплывала в памяти эта воистину волшебная гора. Прямых ответов на современные вопросы у Манна, конечно, нет: прямые ответы - вообще не дело художника. Но круг идей, составляющих суть манновского шедевра, и, что еще более важно, аспект, в котором они в нем предстают, так близко подводят к той точке, где эти ответы можно хотя бы искать, что лучшего и не вообразишь.

Нет никакого бен Ладена

Перед тем как попытаться извлечь из этой книги нужные сегодня мысли, следует сделать два существенных замечания.

Прежде всего: причины всех бед цивилизованного мира, в том числе и терактов 11 сентября, заключаются внутри него. Никакого "бен Ладена" не существует - как самостоятельной силы. Он - уродливая тень наших же, цивилизованного мира, уродливых деяний, совершенных в ходе междоусобных распрей. Слепленное для грязных дел орудие возомнило себя способным на автономную борьбу, но без держащей его руки оно никчемно и уж наверняка одноразово. Это должно быть ясно как день.

Советский Союз воевал с Афганистаном десять лет без всякого результата. То есть результаты-то были: гигантское число жертв, серьезный прогресс в деле разложения и наркотизации собственного населения, необратимые шаги к краху собственного режима. Но желаемого результата, прочного усмирения дикой страны, достичь так и не удалось. Сейчас на наших глазах в том же Афганистане Америка, даже толком не ввязавшись в боевые действия, за считанные недели привела страну к требуемой степени покорности. Дураком надо быть, чтобы дивиться такому немыслимому различию в эффективности двух кампаний, - и трижды дураком надо быть, чтобы объяснять его тем, что "кто мы, а кто - американцы". Мы воевали в Афганистане не только с Афганистаном, но и с другой сверхдержавой, с Америкой, - США при поддержке всего мира воевали именно с афганским режимом, ни с кем больше. Тут многие вспоминали, что, мол, еще веком раньше не справилась с Афганистаном Англия, но почему-то не вспоминали, что и для англичан афганский поход был частью "большой игры" с Российской империей - и, стало быть, не с одними пуштунами, не с пуштунами как таковыми армия Ее величества имела дело.

Нету никакого бен Ладена - и нет никакого "исламского фактора" как непосредственной военной угрозы для какой бы то ни было части сколько-нибудь цивилизованного мира. Посмотрите, как втягивает когти Пакистан. Посмотрите, каким ягненком норовит казаться Арафат в двухстах метрах от израильских танков. Посмотрите, как старательно изображают из себя мышь под веником и Каддафи, и Хусейн. Пока за ними нет тайных союзников, они не опасны. Но стоит союзнику появиться - и первый попавшийся негодяй (бен Ладен, Басаев - да кто угодно) становится источником множества бед.

В этой сфере накопились страшные проблемы (достаточно вновь упомянуть обладающий ядерным оружием Пакистан), созданные отпрысками европоцентричного мира в близорукой сутолоке борьбы между собой. И не только: не противостояние сверхдержав виной динамичному воцарению ваххабизма, скажем, в Пензенской области - тут сказались наши собственные бездарность, продажность и скудоумие. Важно, однако, не упускать из виду однажды понятое: все это - внутренние проблемы цивилизованного мира. Если мы отныне вдруг станем вести себя разумнее, чем прежде, то и эти проблемы решим, и новых подобных не допустим. Внешние факторы тут - без помощи изнутри! - не помеха.

Нет никакой политики

Высказанные только что соображения почти не связаны с "Волшебной горой". В ней, правда, рассматривается восточная угроза, но несколько иная. Через всю книгу проходит нескончаемый спор двух "педагогов", двух людей, борющихся за душу главного героя, Ганса Касторпа: гуманиста и прогрессиста Сеттембрини - и мрачного радикала Нафты. Так вот, Сеттембрини неустанно предостерегает Касторпа против "азиатской инертности" или "сарматской расхлябанности", очень способных затянуть в ничтожество цивилизованную душу европейца. Только речь он при этом ведет не об исламе, а о России. Обижаться нам не стоит. И потому, что в этих словах не без правды, и потому, что автор явно относится к России теплее своего персонажа - иначе он не сделал бы русскую женщину, героиню романа, такой бесконечно пленительной. Но все это так, к слову. Подчеркну лишь, что "восточная" угроза и по Манну существует именно как внутренняя угроза для цивилизованного мира, как опасная тенденция в его собственном развитии.

Зато второе замечание, которое я намерен сделать, может быть прямо извлечено из Томаса Манна. Вот оно: никакой отдельной "политики" на свете не существует. Политика - не как одна из многих профессий, а как система принципов, в соответствии с которыми профессионалы закручивают свои гайки, - всегда есть упрощенное, но в целом правильное отражение господствующих в данном обществе точек зрения на весь круг гуманитарных, и прежде всего этических, проблем. Пока все идет гладко, об этой банальности естественно забывать. Но когда сама жизнь показывает, что привычная и вроде бы всех так или иначе устраивающая "политика" ведет и приводит к катастрофам, тогда не поможет лихорадочная протирка зеркал - приходится разбираться с тем, что в зеркалах отражается.

Нужно отдать должное политикам-профессионалам - по крайней мере некоторым из них: свою долю работы они делают быстро. Еще не были разобраны руины нью-йоркских небоскребов, а они уже публично назвали и осудили главную помеху в своем, политическом в узкопрофессиональном смысле слова, мире - реликты холодной войны. Есть некоторая надежда на то, что приговор этим реликтам удастся не только вынести (что тоже, конечно, было непросто), но и исполнить. Только, повторюсь, этого мало. А то, чем необходимо продолжить и усилить такое достижение, уже не дело политиков. Разбираться с политическими в полном смысле слова, то есть с этическими, проблемами придется нам всем.

Два с половиной пути

Последняя фраза, должен признать, звучит кисло. Если уж на то пошло, об этике следует думать всегда - и нет дня, чтобы не нашлось проповедника, с какого-либо амвона об этом вещающего. Почему же именно сегодня такой призыв перестает быть дежурным пустословием? И потом - каждый из нас (ну почти каждый) имеет основания думать, что лично у него этических проблем, в общем-то, нет. Детей не едим, платков из чужих карманов не таскаем, зверье как братьев наших меньших никогда не бьем по голове - какого еще рожна?

Такая точка зрения лишь с трудом поддается опровержению, да я и не собираюсь ее опровергать. Я только настаиваю на том, что наступившая эпоха обнажила вопиющую бесперспективность повседневного отношения к этике, пренебрежения этическими (и вырастающими из них политическими) проблемами на том основании, что худо-бедно они и так, по инерции, решаются.

"К жизни ведут два пути: первый - обычный, он прям и честен. Второй - опасен, он ведет дальше смерти, и это путь гениальности!" - говорит незадолго до конца романа Ганс Касторп. И он прав, что в итоге признает даже его русская собеседница, с маху обозвавшая его "философом-дуралеем". Рассуждая в этих терминах, следует признать, что "обычный, прямой и честный" путь, которым шел к жизни цивилизованный мир, завел его в непролазный тупик.

Забудьте о пресловутом "международном терроризме". Не он вогнал 11 сентября в оторопь всю планету. Повторяю: нет никакого бен Ладена. Немного решимости и терпения - и международный терроризм займет свое законное место на свалке рядом с эпидемиями холеры. Ужас возник от сначала смутного, но уже много раз проговоренного осознания: цивилизация дошла до того, что стала смертельно опасна сама для себя. Идя по прямому и честному пути за своими ценностями и идеалами, цивилизованное человечество создало столь большие и сложные системы, что малая ошибка или одиночное злоумышление в любой из тысяч узловых точек этих систем могут привести к катастрофическим последствиям. О том, что от малых ошибок мы принципиально не можем уберечься, написано в любом учебнике теории вероятностей. О том, что мы принципиально не можем уберечься от одиночных злоумышлений, написано в "Записках из подполья" (не всс же на немца ссылаться).

Стало быть, можно называть это интеллигентскими бреднями, но выбор действительно невелик: надо либо попытаться понять, что не так в прямом и честном пути, - либо примериться к другому, который идет дальше смерти. Есть, как всегда, и третий вариант: оставить всс как есть. Теория вероятности и Достоевский функционируют бесперебойно.

Обычный путь

Меж ними всс рождало споры
И к размышлению влекло...
"Евгений Онегин"

Так чем же не хорош "обычный" путь к жизни? Для начала - тем, что человек имманентно противоречив, а значит, таковы же и его "прямота и честность".

Ганс Касторп постигает жизнь (точнее, именно "обычный путь" к ней) под фехтующими ферулами двух своих "педагогов". На первый, да и на второй взгляд это люди абсолютно разные. Любое утверждение одного из них немедленно и горячо опровергается другим. Нет, кажется, ни одной гуманитарной проблемы, которой бы они с боем не обсудили. Каждый из них в отдельности и оба они вместе - это и есть европейский ум.

Лодовико Сеттембрини, как уже было сказано, - матерый гуманист и страстный адепт безостановочного прогресса. Он убежден, что цивилизованная Европа (в отличие от косного Востока), руководимая светом науки, очень скоро достигнет благополучного, по позднейшему выражению, конца истории: возникнет "священный союз гражданской демократии" - всемирная республика. Он усердно трудится над "Энциклопедией страданий", исходя из того, что "почти все страдания отдельной личности вызваны заболеваниями социального организма". Он рационалистичен до сентиментальности и либерален до нетерпимости. Для него не может быть сомнений ни в том, что есть благо для человечества, ни в том, что это благо - достижимо. (Помните, как деятели клинтоновской администрации, из гуманитарных соображений разнесшей в ошметки Югославию, объясняли свои действия? Вылитый - правда, поглупевший до дебилизма - Сеттембрини.)

Лео Нафта, как уже было сказано, - ультрарадикал. Наука для него - "такая же вера, как и всякая другая, только хуже и глупее всякой другой", а гуманизм - "псевдоклассическая безвкусица". Для него итог пресловутого прогресса - "буржуазное государство", которое он открыто ненавидит и презирает и которое стращает пролетариатом. Благо для человечества, по его мнению, трансцендентно; гуманное и полезное - отнюдь не синонимы. Вечные противоречия между добром и злом, между индивидуумом и обществом могут быть, на его взгляд, устраняемы лишь принципом, соединяющим в себе аскетизм и власть, а осуществляемым через беспощадный террор. (От аналогий воздержусь.)

Оба "педагога" прекрасно образованны и красноречивы; диспуты их неизменно блистательны, но вот беда: в них то и дело выплывают странности. То оказывается, что один, в сущности, нимало не противоречит другому (при очевидной полярности исходных посылок!), то - что каждый из них, в сущности, противоречит сам себе. Все "обучение" идет под сплошной треск парадоксов. Многое из того, что говорят эти краснобаи, замечательно умно, почти ничто не может быть отметено как заведомая ложь или ошибка, но из суммы их речей исподволь складывается тягчайшее сомнение - и даже два сомнения. Во-первых, а вправду ли несовместимы их воззрения? Не может ли быть так, что во многих существеннейших вопросах ответы, вытекающие из постулатов "гуманности и прогресса" и из постулатов "террора", окажутся практически одинаковыми? Во-вторых, а способна ли эта система взглядов (или эти две системы взглядов, растущие из единого корня) породить какие бы то ни было принципы, не опровергаемые ею же самой? Может ли она, стало быть, с доверием приниматься - человечеством ли, отдельным ли человеком - для руководства?

К первому из названных сомнений мы вернемся чуть позже, второе же разрешается самым мрачным образом: нет, не способна; нет, не может. "Волшебная гора" завершается началом первой мировой войны, то есть полным крахом той самой Европы, которая и породила все эти теории, и руководствовалась ими. Да и крах-то происходит иначе, чем наши спорщики могли бы вообразить, - не по их системе. Сколько было ими говорено о войне, о национализме, о страсти и разуме - и в черных, и в радужных тонах. Но вот одна из последних главок романа сухо, почти протокольно описывает, как в дорогом санатории, где все действие и происходит, вдруг начинается серия вспышек бессмысленной агрессии - прежде всего националистической, но не только. И тут читатель со столь же сухой четкостью понимает: ни одно слово, говорившееся обоими умниками о национализме, о страсти и прочем, не предсказало вот этого и не объясняет его. Все их теории, оказывается, с трещинкой: реальность проходит сквозь них.

Иные трещины они видят и сами: не раз и не два - тем чаще, чем ближе к краху, - их споры приводят к констатации противоречивости базовых понятий: то свободы, то индивидуализма. Главной же трещины они не видят, зато ее прекрасно видит читатель. Бог с ними, с противоречиями, - они неизбежны; собственно, задача в том и состоит, чтобы научиться находить среди них достойный человека путь. Гораздо хуже и фатальнее то, что все речи обоих говорунов напрочь чужды любви. Да и сами они никогда не испытывают любви - и любви не вызывают.

И еще: их речи даже в большей степени, чем они сами, не умеют толком справиться с понятием смерти. Они много и часто говорят о смерти, еще чаще, очевидно, о ней думают (оба, как и почти все персонажи, больны туберкулезом), но само это слово их как-то сплющивает - они становятся банальны и неубедительны.

По Манну (и, конечно, не только по Манну), вторая беда - прямое следствие первой.

Путь дальше смерти

Возвращаясь к вопросу о том, не больше ли сходства, чем различия, в фанатиках гуманизма и террора, нужно сказать: похоже, что и это - правда. Уж очень одинаково они начинают тускнеть и скукоживаться, когда "в одиннадцатом часу повествования" появляется мингер Пеперкорн. Этот-то запоздалый персонаж и наводит Ганса Касторпа на мысли о втором, "связанном с гениальностью", пути к жизни.

Громоподобный старик не соглашается с тезисами "педагогов" и не оспаривает их - он только существует вне их разговоров, и существование его настолько убедительнее каких угодно умствований, что диспуты как-то резко теряют интерес и слушателей, и диспутантов. "В его присутствии всем приходило на ум именно это слово - индивидуальность", причем индивидуальность столь мощного масштаба, что давно приученный рефлектировать Касторп не мог не заговорить о "гениальности". Пеперкорн не просто живет, он заразительно "услаждает себя" жизнью - и не вовсе бездумно. Почти косноязычный, не договаривающий фраз до конца, однажды все-таки Пеперкорн до жути внятно излагает свой символ веры. Кляня безответственность и неполноценность тех, кто не отдал сполна долга "священным женским требованиям жизни к мужской чести и силе", Пеперкорн говорит:

- Поражение чувства перед лицом жизни, вот где неполноценность, для нее не может быть ни прощения, ни жалости, ни пощады, напротив, ее отвергают без снисхождения, с ироническим смехом, и тогда все кончено, молодой человек, и отрезано... Стыд и бесчестие - слишком слабые выражения для этого крушения и банкротства, для этого ужасного позора. Это - финал, адское отчаяние. Страшный суд...

Понятно, что этими словами приговорены оба "болтунишки", по ходу романа еще не потерпевшие крушения. Понятно, что этими словами отпета Европа, до катастрофы которой тоже остается еще полтораста страниц: "Страшный суд..." Понятно и то, почему в голове Касторпа вслед за гениальностью выплывают - как ее синонимы! - любовь и доброта.

Но понятно и то, что Пеперкорн кончает с собой. Он сам до конца не справился с уроком, который задал и Касторпу, и вообще всем - быть "как бы орудием бракосочетания Божества с миром". Да и не мог справиться - не только потому, что урок страшно трудный, вправду требующий "гениальности": в Пеперкорне была ущербность, обратная ущербности "педагогов". В тех не было чувства, не было, если угодно, духа; благо для них обреталось не то в прошлом, не то в будущем - в этом не было или было поразительно мало, ну, скажем, духовности; благо для него обреталось только здесь и сейчас - и ему негде оказалось взять сил, чтобы обрести смысл жизни, не зависящий от сиюминутных обстоятельств.

Тем не менее без Пеперкорна не прозвучало бы или прозвучало менее ясно единственное, кажется, место в романе, где нет ни иносказаний, ни контрапунктической переклички идей, а идет прямая авторская декларация, что подчеркивается курсивом - тоже вроде бы единственным в книге. Касторп в полусне говорит себе: "Любовь противостоит смерти, только она, а не разум, сильнее ее. Только она, а не разум, внушает нам добрые мысли. ...Во имя любви и добра человек не должен позволять смерти господствовать над его мыслями. И на этом я просыпаюсь..."

"Разлом" длиной в столетие

Когда разразилось 11 сентября, пошли разговоры о наступлении новой, неведомой эпохи, о конце эпохи предшествовавшей, о цивилизационном разломе и прочем в том же духе. По-видимому, всс это - в большей или меньшей степени правда, но, оглянувшись на "Волшебную гору", нужно внести уточнение. Всс это: и конец эпохи, и разлом - началось гораздо раньше. Этот разлом длился весь прошлый век, начавшийся в августе 1914 года, а терактами в США, напротив, закончившийся.

Именно тогда, в том страшном августе, навсегда кончилось время веры в безостановочное поступательное развитие цивилизации, само по себе способное делать жизнь каждого следующего поколения все более светлой и счастливой; кончилась, условно говоря, "эпоха Сеттембрини". За ней последовала, говоря еще более условно, "эпоха Нафты" - по всей Европе прокатились волны невиданно кровавого террора. Про эту эпоху остерегусь сказать, что она кончилась, - но, во всяком случае, прервалась, дав более чем достаточно доказательств своей катастрофической природы. А что же началось? Да пока ничего не началось. "Дефектурный лист" остается тем же, что в манновском романе. "Поражение чувства перед лицом жизни" по-прежнему налицо, социальные и этические воззрения по-прежнему мутны и противоречивы, любви и доброты (гениальности!) по-прежнему явная нехватка - и от того, что теперь в ходу масса сравнительно новых слов: глобализация, там, антиглобализация - легче не стало. А европоцентричный мир по видимости (прочтите любое высказывание Буша или Блэра) вернулся к сеттембриниевской вере в счастье, автоматически наступающее от прогресса и демократии, что в свете истории ХХ века уже почти непристойно. Вот 11 сентября так всех и потрясло.

Словом, кризис рационалистической цивилизации еще никак не преодолен, а нью-йоркские теракты, боюсь, были сигналом о том, что сроки, отведенные на его преодоление, скоро закончатся. Как и когда он будет преодолен, да и будет ли, все еще не известно. Вероятно, нынешнее или следующее (вряд ли дальше) поколение должно будет как-то переставить акценты на давно известных словах: свобода, индивидуальность, нация; как-то по-новому перетряхнуть стеклышки в старом европейском калейдоскопе. Очень хотелось бы посмотреть, как.

Томас Манн закончил "Волшебную гору" риторическим (может быть) вопросом: "Из этого всемирного пира смерти, из грозного пожарища войны, родится ли из них когда-нибудь любовь?" Вопрос, с очевидными небольшими изменениями, остается тем же. Времени на ответ стало меньше.