Балет нищих

Михаил Малыхин
11 марта 2002, 00:00

В Мариинском театре станцевали сказку про российскую действительность

"Я своих детей на это безобразие не поведу!" - возмущенно шептала билетерша своей коллеге, с трудом сдерживая напор толпы жаждущих попасть на премьеру балета "Золушка" в Мариинском театре. Нет, на этот раз петербургские артисты и не собирались раздеваться донага, как в недавней постановке оперы "Саломея" Рихарда Штрауса, и не пугали детей железными монстрами, напоминающими гибрид динозавра с трактором, как в постановке оперы "Сказание о невидимом граде Китеже" Римского-Корсакова. Впрочем, праведный гнев театралов "самых честных правил" можно было понять: ведь из доброго десятка постановщиков балетных сказок на музыку Прокофьева в таком свете ее никто показать не решался.

Яблоко раздора

Об этом проекте столичный бомонд судачит вот уже битый год. Сперва говорили, что новая постановка тридцатитрехлетнего балетмейстера Алексея Ратманского в Мариинке вообще невозможна, потому что хореограф не согласится вернуться в северную столицу после крупного скандала с постановкой балета "Щелкунчик". Тогда, год назад, работать над этим высокобюджетным проектом (рождественская сказка, по слухам, обошлась театру в добрый миллион долларов) Ратманского приглашал худрук театра Валерий Гергиев. Помешал же художник Михаил Шемякин, сделавший балет своим авторским проектом и добившийся отстранения Ратманского как нежелательного конкурента. Масла в огонь скандала тогда подлил и сам Гергиев, обвинив молодого балетмейстера в "непатриотизме" за то, что Алексей большую часть времени проводит в Копенгагене, где у него и его супруги-балерины подписан пожизненный контракт с Датским Королевским балетом. Ратманский не стал препираться с Шемякиным и Гергиевым и поставил своего "Щелкунчика" в Датском Королевском балете, после чего получил новые контракты на спектакли в Европе и Америке. После зарубежного триумфа звездного Ратманского ангажировал Большой театр, заказав ему постановку спектакля "Светлый ручей" на музыку Шостаковича. В ответ на выпад конкурентов дирекция Мариинки, дабы поддержать свое реноме, позабыла о скандалах, зарыла топор войны и уговорила ультрамодного танцевального гения поставить на ее сцене другую балетную сказку - "Золушку" на музыку Сергея Прокофьева.

Между классикой и авангардом

От новой версии балета, за полвека ставшего классическим, зрители и критики ожидали две вещи (на выбор): либо спектакль должен был стать новым перепевом классики в духе уже известных версий Ростислава Захарова (Большой театр, 1945 год) или Константина Сергеева (Кировский театр, 1946 год), либо совсем уж эпатажным авангардом, где Золушка могла быть кем угодно и делать что угодно - хоть, как в версии Маги Марэн, кататься по сцене на игрушечном автомобильчике.

Ратманский обманул все ожидания. Он сохранил общую фабулу сказки - главная героиня в исполнении мариинской примы Дианы Вишневой действительно хрупка и по-детски трогательна, после трех часов терзаний и тревог она действительно обретает своего Принца (его на премьере танцевал Андрей Меркурьев). Сохранены в балете и почти все остальные герои сказки (разве что кроме Короля). Но в новой "Золушке" нет и намека на лачуги и дворцы. Декорации, спроектированные московским архитектором Ильей Уткиным, максимально лаконичны: пустой задник в первом действии, серые, почти "карандашные" наброски сводов бального зала и робкие очертания аллеи в финале. В спектакле Ратманского персонажи так же условны, как и декорации, - каждый из героев архитипичен. Эти образы не привязаны к какому-либо времени, но кажутся вполне современными, они живут где-то среди нас или, возможно, в нас самих.

На премьере "Золушки" зал хохотал от души, узнавая в отце героини какого-нибудь соседа-алкоголика, - в балете он весьма натурально клянчит у дочки денег на бутылку водки. В манерных учителях танцев - завсегдатаев питерских ночных клубов и дансингов. Волшебница же Фея, по Ратманскому, - милая бомжиха, будто только что вломившаяся в театр из заваленных мусором питерских подворотен.

Чего-чего, а чувства юмора Алексею Ратманскому не занимать. Это было видно не только по драматургии, но и по блестяще выстроенной пластике ансамблей, где в традиционный язык балетной классики мастерски вплелись движения из фолка. К примеру, танцы на балу включали комичные движения русской кадрили, а в одной из кульминаций светские львы и львицы вдруг встали "паровозиком", чтобы под музыку прокофьевского вальса сплясать летку-енку. В чем нельзя было обвинить Алексея Ратманского, так это в использовании классических балетных штампов, которыми изобиловали его балеты четырех-пятилетней давности. Изломанные линии движений танцовщиков, казалось, точно соответствовали причудливому движению линий мелодики Сергея Прокофьева. В "Золушке" не было ни одного лишнего движения: пластика вполне реалистично выражала мысли, чувства, монологи и диалоги героев. При всей замысловатости контрапунктов балетных ансамблей и дуэтов трехчасовая балетная сказка оказалась цельной и отшлифованной в деталях.

За время своего трехлетнего отсутствия в Петербурге Ратманский заметно изменился. Если его прежний вечер одноактных балетов для Мариинского театра более походил на пробу пера - эксперимент с новой музыкой и пластическим языком, то на этот раз "Золушка" оказалась работой хореографа-мастера, который умеет подчинять абстрактность танцев жестким требованиям театральной драматургии. По большому счету, "Золушка" стала философским балетом: превращая вполне заурядные современные уличные типажи в театральных героев, балетмейстер перебросил мост между театральной условностью и современными реалиями, доказав, что идеальный мир не так уж и далек от каждого из обывателей, что этот мир вполне достижим в искусстве.