О секундах - свысока

Дню, что ли, Победы навстречу, для других ли каких надобностей, но очередной федеральный телеканал в очередной раз прокрутил двенадцать серий про семнадцать мгновений. Раза три и меня заносила нелегкая к экрану во время показа дневной пайки - и в конце концов я взвыл. Господи, да как можно было снимать такую пакость? как можно ее тридцать лет показывать - и как можно ее тридцать лет подряд смотреть?

Хотя насчет "как можно было снимать" я, конечно, погорячился: и не такое снимали и снимают. Отчего было и не снять - если удалось пробить заказ и найти поддержку на Лубянке? Нет сомнений, что творцы нудной саги о Штирлице ощущали себя на съемках борцами за свободу и почти - а то и без почти - гениями. Кому, кроме гениев, это под силу: вытащить на телеэкран и прокричать в глаза всей стране то, что далеко не все шептали и на кухнях, - что гитлеровский и сталинский режимы во многих отношениях неразличимо схожи. Что, например, пустая трескотня на партсобраниях донимала членов НСДАП точно так же, как членов КПСС. Что основой всеведения гестапо тоже был океан доносов. Что граждане Третьего рейха, как и граждане Советского Союза, любой продукт, кроме разве что хлеба, предпочитали в импортном исполнении - ну и так далее. Особый шарм заключался в том, что всс это фрондерство протаскивалось сквозь "консультантов" из ГБ. Киношники, должно быть, тишком посмеивались над их тупоумием.

Зря посмеивались. Лубянские кураторы прекрасно знали, что делают, и оказались неизмеримо дальновиднее. У киношников получилось то, что единственно и могло получиться при таком внешнем и таком внутреннем задании (и уж конечно, с таким сценаристом) - получилась омерзительно искренняя ода охранке, ода палачеству и садизму. Для гэбистов даже и лучше было, что ода по видимости поется не им, а их аналогам с Принцальбертштрассе: у наших таких мундиров не было. Адская изысканность эсэсовской формы - как раз то, чего не хватало ЧКГБ для окончательного осветления имиджа. "Руководители рейха и партии (resp. партии и государства), возможно - возможно! - в чем-то и просчитались, ведя германскую нацию (resp. советский народ) к светлому будущему, - с них и спрашивайте. А мы - ломовые лошади; наш удел - работа до обмороков и втыки от начальства", - это могли бы сказать и люди в мешковатых гимнастерках. Но когда это говорят однопогонные черные ангелочки, выходит еще и трогательно, а потому не в пример сильнее и убедительнее. "Мюллер", которому наряду с обычной юлиан-семеновской бредятиной в роль случайно попало две-три фразы, отдаленно похожие на человеческие, стал просто народным любимцем. Растроганная привязанность к нему была точь-в-точь того же типа, как теперь - к Масяне, но в тысячи раз шире и глубже.

Только Мюллер-то - не Масяня. Шеф гестапо - фигура такой кромешности, что за всю безрадостную историю человечества подобных не так уж и много. Как же ухитрились творцы "Мгновений" втереть его в любимцы публики? А очень просто. Про гестапо в фильме плохо говорят - но мало ли что в наших странах говорят. Показывают же зверства гестапо на примере "Кэт". Но нескончаемые крупные планы этой дамочки так ясно свидетельствуют об абсолютном отсутствии в ней чувств и мыслей, что и причиняемые этой целлулоидной дуре страдания воспринимаются как игрушечные. Если все враги рейха (враги народа), которых курочила охранка, были такие неживые, такие невсамделишные - то какого черта вы делаете из "папаши Мюллера" (Лаврентия Павловича) бяку? Ничего страшного он не совершил - одна сплошная польза отечеству...

Впрочем, говорить о самом фильме не слишком интересно. Куда интереснее говорить о его публике. В начале семидесятых, когда "Мгновения" были показаны впервые, в стране были десятки миллионов людей, так или иначе испытавших на себе прелести здешних клонов Мюллера и Гиммлера; были и миллионы людей, имевших личные основания приходить в ярость от одного вида эсэсовской формы. Как же вышло, что фильм стал всенародно популярен? И как вышло, что мы до сих пор соглашаемся его смотреть? Почему мы продолжаем трудолюбиво присутствовать при безбожно растянутых производственных совещаниях миляг-садистов и венчающих дело величавых словах целлулоидного (из той же коробки, что "Кэт", только с усами) "Сталина"? Ответов на эти вопросы я не знаю. Точнее говоря, хочу верить, что не знаю: больно уж оскорбительны те версии, что сами собой напрашиваются.

А насчет Сталина - это совсем особое дело. По-видимому, все мы утратили какой-то очень важный секрет, позволявший нашим предкам разрешать подобные по видимости неразрешимые коллизии. Скажем, гр. А. К. Толстой прекрасно знал, что за сокровище был царь Иван Васильевич: сам же во многих вещах описывал его страшные и гнусные деяния. Но при этом он, кажется, не испытывает ни малейшего содрогания, прямо связывая с именем полубезумного убийцы "и взятие Казани, и Астрахани плен", то есть великие победы той эпохи. В наши дни никто так не умеет. У нас то начинают толковать о "выдающихся заслугах" тирана (вот к 9 Мая поставили в телепрограмму "Падение Берлина" - мировой рекорд подлого лизоблюдства), то пытаются уместить в одной голове - или в одной исторической памяти - гордость великой победой и черный прочерк во главе победителя. Задача, бесспорно, увлекательная, но едва ли выполнимая.