Спаси и сохрани

Максим Соколов
22 июля 2002, 00:00

Формально-институциональный подход к самому понятию консерватизма неизбежно заводит в тупик. Органичные размышления о нем связаны с понятием спасения

Разговоры о нынешнем русском консерватизме, как правило, довольно быстро претыкаются после предъявления того довода, согласно которому консервировать что-либо имеет смысл в стране с раздольным и устоявшимся (причем желательно - многовеково устоявшимся) строем жизни, тогда как нынешняя Россия к таким странам явно не относится. Неубиваемость довода кажется очевидной. Что консервировать и что охранять? советские семьдесят лет беспрестанной тряски? хаотическое постсоветское (и тоже, естественно, с беспрестанной тряской) десятилетие? Консерватизм может быть плох или хорош - но лишь когда есть хоть какой-то наблюдаемый предмет для охранения; при его несомненном отсутствии вся дискуссия будет подобна подробному изъяснению двенадцати важных причин того, что молчали пушки, когда довольно и одной - не подвезли пороху.

Василий Иванович и Константин Леонтьев

Между тем ответ на вопрос, что считать предметом охранения, далеко не является столь самоочевидным. Дискуссии о консерватизме все время вызывают в памяти старинный анекдот о герое гражданской войны Василии Ивановиче. Герой, восседая с ординарцем Петькой на берегу Урал-реки, мечтательно говорит: "Эх, Петька, закончится война, побьем беляков и понастроим всюду консерватории". - "Зачем, Василий Иванович?" - "Да ты посмотри, Петька, рыбы-то сколько!". Мало того, что в интернет-перебранках либералы и общечеловеки, следуя методологии героя, часто называют своих консервативных оппонентов язвительным словом "консервы" - единомышленником Василия Ивановича является и такой классик русской правой мысли, как К. Н. Леонтьев, с его хрестоматийным "подморозить Россию, чтобы не гнила".

Налицо общая презумпция: предмет сохранения некогда был живым, но теперь он безусловно мертв, и цель консерватора - остановить естественные процессы разложения мертвого тела (подморозить Россию, закатать частиковую рыбу в банки etc.). При таком понимании сути проблемы образцом консервативного деяния является уникальный медико-биологический эксперимент по сохранению тела В. И. Ленина - чтобы не гнило.

Краткое credo консерватора

Недоумение Петьки могло быть связано с тем, что ординарцу была известна этимология слова "консерватория". Изначально так назывались не рыбокомбинаты и даже не высшие музыкальные учебные заведения, но устроенные католической церковью приюты для талантливых сирот, имевшие целью сохранить их от гибели, а также развить и поощрить их природные способности (в том числе и музыкальные - откуда и дальнейшая эволюция термина). Смысл глагола "conservare" здесь уже совершенно другой. Речь идет не о том, чтобы притормозить разложение мертвого и отжившего, а о том, чтобы охранить и поощрить живое и растущее.

Точно клад, не дающийся в руки, искомый смысл консерватизма в действительности чрезвычайно прост - "и спаси, и сохрани на многие лета", а краткая консервативная программа исчерпывающе изложена в великой ектенье, представляющей соборное моление "о мире всего мира, о Богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея, о всяком граде, стране и верою живущих в них, о благорастворении воздухов, о изобилии плодов земных и временех мирных, о плодоносящих и добродеющих, о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и о спасении их, о избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды". Что же тут мертвого и отжившего, и что же из перечисленного надобно подмораживать, дабы не гнило?

Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, равно и консерватизм есть сохранение и спасение не мертвого, но живого - именно потому, что оно живое.

Отказ от бинарной модели

Общераспространенный взгляд на проблему исходит из простой бинарной модели. Есть субъект-консерватор и есть объект консервации - некоторый конкретный общественный институт (самодержавная монархия, обком КПСС, церковно-приходская школа, колхоз, дворянская конница, всеобщая воинская повинность etc.), каковой институт консерватор желает любой ценой сохранять исходя из тех соображений, что он некогда существовал и уже в силу этого обстоятельства достоин дальнейшего сохранения вплоть ad finem saeculorum (до скончания веков (лат.).

Но возможен и другой подход. Действительно, если некоторый конкретный институт худо-бедно действует и не является сугубо вредоносным, возможно, лучше его и в самом деле не трогать, поскольку издержки от замены заведомо будут весьма высоки, да и вообще тонкую общественную ткань без крайней надобности лучше не корежить. Lass die Finger von Machinen, die Du selbst nicht kannst bedienen (Не суй палец в машину, с которой не умеешь обращаться (нем.). Но это общее соображение, конечно же, не покрывает всех жизненных ситуаций. Мы прекрасно знакомы и со случаями, когда институты совсем не действуют - не худо и не бедно, а вообще никак, известны нам и институты крайне вредоносные - и что делать с ними?

Первым делом - научиться считать до трех. Есть консерватор, исполненный вышеприведенной молитвы, есть то живое и растущее, которое должно быть спасено и сохранено, и есть (и при этом лишь в-третьих) средостение между ними - те самые конкретно-исторические институты, вопрос о сохранении которых решается в зависимости от того, какой охранительной силой они сами обладают.

Довольно сдержанное (чтобы не сказать - негативное) отношение многих консерваторов к современной западной демократии объясняется не столько тем, что она является пагубным никонианским новшеством, бесчинно заменившим более традиционные и почтенные институты, сколько тем, что она на глазах пожирает и самое себя, и общественную ткань в целом, а потому не может считаться охранительным институтом. В силу чего и сама вряд ли достойна безусловного охранения.

Смысл оксюморона

Построенный на бинарной модели консерватизм Василия Ивановича и Константина Николаевича никак не может вместить в себя такой термин, как "консервативная революция", звучащий столь же дико, как "деревянное железо" или "круглый квадрат". При взгляде на консерватизм как на светскую ектенью термин не столь уж дик. Когда соль теряет свою силу, то есть институты, призванные спасать и сохранять, впадают в режим самопожирания, в обществе срабатывает инстинкт самосохранения и являются новые институты, призванные охранять ткань человеческих отношений. В смысле традиционности со стажем эти институты никак нельзя назвать консервативными, хотя бы потому, что они крайне новы - только что появились или даже еще только формируются; в смысле спасительно-охранительном они консервативны вполне.

Общенациональный праздник

Другой случай, когда не действует общераспространенное, но действует жизнеспасительное толкование консерватизма - это служащий предметом регулярных споров день 9 Мая.

Лишь религиозно-консервативным чувством - пусть еще недостаточно осознанным и артикулированным, но уже горячо и искренне ощущаемым - может быть объяснен такой культурно-политический феномен нашего времени, как празднование Дня Победы. Парадоксальность праздника, сделавшегося единственным календарным символом национального единения и при том в такую эпоху, когда и непосредственных участников победы над Германией осталось исчезающе мало, и сам конкретно-политический смысл этой победы оказался утерян, - эта парадоксальность может быть объяснена усилением национально-консервативных начал. Когда оппоненты празднования указывают на недопустимо высокую цену победы, на то, что победный гром не вправе затмевать память о многочисленных и ужасных злодеяниях той эпохи, они лишь демонстрируют свой национально-государственный дальтонизм.

Речь вовсе не идет ни о том, чтобы отрицать понесенные Россией потери неслыханные, ни о том, что победа вправе списывать преступления, совершенные нашей страной. Речь идет о совершенно другом - о благодарном воспоминании того, как родная страна оказалась спасена и сохранена от иноземного нашествия 1941 года, ибо для консерватора естественно желать своей стране спасения и радоваться тому, что такое спасение произошло. Того, что детальный и нелицеприятный исторический расчет с прошлым необходим, не станет отрицать ни один благомыслящий консерватор, но никакой расчет не отменяет для него того первичного ощущения, что "помнит мир спасенный и помнит мир живой Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой".

Именно в таких понятиях - "спасенный" и "живой" - и определяется благодарная сопричастность нации к своей истории.

Может ли что быть доброе из советского периода?

Консервативный феномен Дня Победы, празднуемого тем сердечнее, чем дальше уходит в историю 1945 год, помогает найти ответ и на вопрос, что же все-таки делать с советским прошлым. Метод работы с конкретными институтами или же конкретными символами (ГУЛАГ налево - балет направо, Ежов налево - Гагарин направо), равно как и синтетические опыты Г. О. Павловского и В. В. Путина с госсимволикой способны разве что окончательно скомпрометировать консервативный подход. Если бы кто-нибудь специально задался целью доказать, что нечего оттуда сохранять, ибо может ли что быть доброе из истории СССР, вряд ли он мог бы придумать более эффективный способ убеждения, чем вышеназванные игры в бирюльки.

Тотальным отрицателям истории СССР ("совка" тож) не приходит лишь в голову, что если в советском периоде русской истории не действовали никакие механизмы спасения и сохранения живого и растущего, то откуда мы-то все взялись и еще как-то живем? Еще Александр Солженицын (вот уж кто любил "совок", и в особенности на страницах "Архипелага") сказал: "Я этих бесчисленных случаев растления не стану рассматривать здесь. Они - всем известны, их уже описывали и будут. Довольно с меня признать их. Это - общее направление, это - закономерность. Зачем о каждом доме говорить: а в мороз его выхолаживает. Удивительнее заметить, что есть дома, которые и в мороз держат тепло". Если бы в советском обществе не было тех самых охранительных начал, позволяющих и в мороз держать тепло (преимущественно в неформальной сфере, но и не только - вспомним ту же советскую систему образования, скверную, заидеологизированную, но вызывающую ныне всеобщую ностальгию), то как вообще удалось бы пережить и с грехом пополам избыть большевистское лихолетье?

Это не говоря о том, что и постсоветский период оказался совсем не медом намазан, и от потрясений много более ужасных, чем те, которые в 1991-2002 годах случились, разве нас спасли не те же самые охранительные начала народной жизни, что спасали Россию и в предшествующие страшные годы?

Плоскатики

В некотором фантастическом романе XIX века описывали "плоскатиков" - существ, живущих в двухмерном пространстве и оттого не способных ни понять, ни тем более совершить перемещений в привычном для нас пространстве трехмерном. Формально-институциональный подход к проблемам консерватизма ставит нас в положение тех самых плоскатиков, пытающихся строить те или иные механические комбинации из конкретных институтов - обожглись на институтах либеральных, давай теперь институты консервативные - но при этом тщательно избегающих выхода в иное измерение. В то самое, которое "спаси и сохрани". В рамках более или менее механистических моделей общества, живущих на проедании первоначального капитала, методология плоскатиков до поры до времени еще как-то может действовать. В рамках воззрений органических, к которым консерватизм относится по определению, невозможно мыслить, не апеллируя к понятию спасения. А это уже совсем другое измерение.

Четыре месяца не утихает на интернет-форуме "Эксперта" дискуссия на тему, что такое идеология и практика консерватизма, нужны они российскому обществу или нет. Дискуссия была вызвана статьей историка и философа Виталия Аверьянова "Третий полюс" в N10 нашего журнала за этот год. Автор утверждал, что консерватизм - это именно то, что нужно России.

На страницах "Эксперта" ему яростно оппонировал обозреватель "Известий" Андрей Колесников - статьей с красноречивым заголовком "Обыкновенный консерватизм" (N14). Он считает, что консервативная идеология бесконечно чужда нашему обществу и абсолютно для него вредна.

Сегодня в продолжение дискуссии мы публикуем эссе известного публициста, ведущего телепрограммы "Однако" Максима Соколова и реплику доктора политических наук Андрея Савельева.

Консервативные планы и либеральные страхи

Любое появление консерватора на интеллектуальном рынке вызывает сильную досаду либеральных публицистов, давно монополизировавших печатные площади и эфир. Их неимоверно раздражает даже сам запрос читателя на нечто нелиберальное и несоциалистическое. Запрос же власти, начавшей посматривать в консервативный лагерь, попросту бесит их.

И вот за это на голову консерватора Виталия Аверьянова обрушиваются пропагандистские пресс-папье. Прежде всего сразу заявляется, что никакого консерватизма, кроме фашизма, быть не может (вот уж и городового кличут). И одновременно - какой контрапункт! - консерватизм объявляется несуществующим в политическом и интеллектуальном смысле. На месте консерватизма, утверждает Андрей Колесников, был деспотизм - пресловутый монстр российской государственности. А сегодня на месте консерватизма возникают некие "правые", которые суть те же либералы, только слегка уставшие от своих реформ. Вот они-то и консервируют ситуацию, а прочим консерваторам делать тут просто нечего, потому как последние - только "респектабельная форма самого настоящего фашизма", причем "импортированного".

Удивительно: либералы с социалистами у нас доморощенные, а консерваторы - импортированные? Тут г-ну Колесникову надо бы поаккуратнее. Мы-то, консерваторы, прекрасно помним Данилевского, Победоносцева, Леонтьева, Тихомирова, Ильина, а еще Карамзина, Пушкина и Достоевского, а также и великих российских государей, чьи реформы язык не поворачивается назвать либеральными. Кстати сказать, креативный (по Колесникову) либерализм ХIХ века уж так разнится с нынешним либерализмом, что тогдашние либералы нынешних просто бы на фонарях развешали.

Пропагандистские штампы приучили либералов не заглядывать в учебники. И оттого в политике они желают видеть только весьма переменчивых левых и правых. Но дело-то не в ветрености политических группировок, а в нелепой методологии, которая никак не желает слезать с отрезка между двумя полюсами. Социологи уже давно пользуются двумерными моделями для описания результатов опросов и выборов. А на плоскости идеологических полюсов уж точно не два. Меж тем либералу никак не хочется признать, что у него в оппонентах могут быть не только социалисты (этих уже научились не бояться). И порченной он предпочитает считать реальность, а не свое сознание.

Виталий Аверьянов в своей статье описывал весьма мягкие стороны консервативной доктрины: приоритет национальных интересов, государство, вера, семья, нравственность, порядок, социальная ответственность индивида, терпимость, духовность, служение (служба); в области культуры - традиционность и мораль; в области экономики - дисциплина и прозрачность (публичность) административных решений. Но даже это его оппоненту кажется дикостью, гремучей смесью. Идеи, оказывается, вообще не нужны и даже опасны. "Идейная Россия - крайне неаппетитное зрелище", - пишет Колесников. Ну а безыдейная, сегодняшняя? Куда уж гаже всего, чтобы было в нашей истории.

Нет, либерал вообще не может найти в России того, что можно любить и защищать, кроме "новой России", проклявшей свою историю, и частного индивида, отрекшегося от своей нации. По этому поводу Жозеф де Местр ехидно писал: "Не существует чего-то такого, что можно назвать человеком. В своей жизни я встречал французов, итальянцев, русских и так далее, ... но что касается человека, то я заявляю, что я его до сих пор не встречал. Если он и есть, то я об этом не знаю". Другой мыслитель - Никлас Луман - уже в наше время высказался еще жестче: "Мы теряем возможность делать высказывания о 'человеке' (в единственном числе). Но если верно, что 'человек вообще' появляется лишь с конца XVIII века, то можно с достаточным основанием сказать: forget it! Он относится к переходному времени, когда еще было невозможно адекватно описать современное общество".

Доказательству этих мыслей никогда не могло быть уделено много внимания, ибо выпячивание особой ценности индивидуальности в сравнении с социумом противоречит естественному нравственному чувству. Можно полагать историческим курьезом, что вся политическая риторика Запада вращается вокруг личности, в то время как реальная политика самым жесточайшим образом следует национальным интересам.

Консерваторы видят и ценят реальность нации. Как пишет современный немецкий философ Курт Хюбнер, "конкретное право человека в противоположность абстрактному состоит в свободе каждого человека обладать как своим собственным, так и национальным бытием". Признание бытия нации тут же влечет за собой признание ценности истории, религии, государства, семьи - всего, что г-н Колесников просто готов смести из реальности ради избавления от призрака тоталитаризма и возвышения абстрактного общечеловека.

Популярные призывы к либерал-пиночетовской тирании, еще более свирепой по отношению к конкретному человеку, чем ельцинизм, возникают из страха перед готовностью России принять консервативную парадигму. По опросам, не менее четверти населения готово принять консервативные ценности (это несколько больше, чем сторонников социалистических ценностей, и впятеро больше, чем либеральных).

Нынешние либералы хотели бы, чтобы мы выкинули из головы самобытность собственного исторического пути, а заодно и суверенитет, чтобы мы стали общечеловеками с исключительно частными интересами. Но все это уже опробовано - либеральный нигилизм, звавший нас к частной жизни, как раз эту частную жизнь отчаянно искалечил. Так, от обратного, был подтвержден аристотелевский тезис, который пытались опровергнуть либералы, - "человек есть политическое животное". А если он - нечто неполитическое, несоциальное, безыдейное, то он - просто животное.

Андрей Савельев, доктор политических наук