Сковородки от Минатома

Пока у государства нет новых суперпроектов, самая мощная постсоветская корпорация отрабатывает модели инновационного бизнеса

О том, как Минатом пытается заниматься инновациями, нам рассказывает министр атомной энергетики РФ Александр Румянцев. Но начать мы решили с главного - ядерного оружейного комплекса России.

- Западные страны продолжают совершенствовать ядерное оружие. И это нельзя сбрасывать со счетов: мы ведь не знаем, какая политическая конъюнктура сложится лет через десять.

- Нельзя. Чтобы ядерное оружие оставалось оружием сдерживания, оно должно постоянно совершенствоваться, например, должны улучшаться его массо-габаритные характеристики. Ведь если посмотреть на первую атомную бомбу и на современную, равную ей по мощности, - это же земля и небо: использованы другие физические принципы, в десятки раз изменены размеры и вес. В Вооруженных силах есть необходимые для обороны заряды и соответствующие носители.

- Американцы начинают раскручивать систему национальной противоракетной обороны, там роль ядерного оружия тоже будет не последней.

- Нет, не последней. Но я не думаю, что эта программа может нанести ущерб нашей оборонной доктрине.

- Мы не отстаем?

- Нет.

- Насколько мы понимаем, американцы активно работают, например, над такой технологией, как гамма-лазер с ядерной накачкой. И мы тоже в свое время работали.

- У нас в Обнинске была такая программа. Но взрывы-то запрещены, поэтому нечем и накачивать. Вся теория гамма-лазера построена, все известно: какие должны быть стержни, как эта накачка будет происходить. Это было очень модное в семидесятых годах теоретическое направление. Но для испытаний нужно провести ядерные взрывы.

- Не исключаете, что их разрешат через какое-то время?

- Разрешат - будем думать.

- Два года назад заместитель министра атомной энергетики господин Нигматулин представил нашему журналу план, согласно которому независимо от колебаний конъюнктуры рынка энергоносителей доля атомной энергетики в энергобалансе страны будет устойчиво расти, для чего необходим ввод новых мощностей. Насколько этот прогноз остается актуальным сегодня?

- Да, доля будет расти, и вводить будем, хотя не так быстро, как хотелось бы. К тому же есть резерв и без ввода новых блоков. Сейчас у атомной энергетики одиннадцать-двенадцать процентов от всех установленных в стране энергопроизводящих мощностей, а вырабатывает она более пятнадцати процентов электроэнергии. При этом из-за диспетчерских ограничений РАО ЕЭС, из-за того, что есть некий избыток энергии, не все наши атомные блоки работают на полную мощность. Вот пример: на Кольской АЭС из-за диспетчерских ограничений в течение года простаивает почти целый блок. А ведь его мощность (440 мегаватт. - "Эксперт") сравнима с возможностями Северо-Западной ТЭЦ - парогазовой станции, недавно пущенной с большой помпой.

Это беда нашего государства. Ведь Кольская станция строилась, когда в регионе действительно была большая потребность в электричестве - для обеспечения работы предприятий ВПК, лодочного комплекса, Северного морского пути, и выводные сети были не нужны. Сейчас военное производство съежилось, и появился избыток мощностей, а на строительство сети, например, до энергодефицитного Архангельска нет денег.

- Новые блоки строить будете?

- Мы сейчас достраиваем блоки высокой степени готовности, строительство которых началось еще в советское время. В прошлом году ввели один блок на Волгодонской АЭС и строим второй, после его пуска экономическая эффективность станции сразу вырастет - ведь все это будет работать на уже существующей инфраструктуре, увеличения численности персонала почти не потребуется. Еще раньше пустим третий блок на Калининской АЭС - там уже строительные работы завершены и вовсю идет монтаж тяжелого оборудования.

- А на какие деньги достраиваете?

- Наша программа финансируется из тарифа, в котором есть инвестиционная составляющая. В этом году у нас на инвестиции приходится около девятнадцати миллиардов рублей - в ту же Калининскую станцию вложим около восьми миллиардов, а в следующем году, если получится, чуть больше - тогда она войдет в строй.

- Разве нельзя для развития атомной энергетики использовать другие источники финансирования: тот же контракт ВОУ-НОУ (программа переработки высокообогащенного военного урана в низкообогащенный энергетический с дальнейшей поставкой его в США) или пресловутое хранение облученного ядерного топлива (ОЯТ) на территории России?

- Контракт ВОУ-НОУ строго проходит через федеральный бюджет, в нем точно прописано, на что могут расходоваться заработанные деньги. Часть их входит в оборонный блок бюджета - ведь речь идет о переработке урана, извлеченного из атомного оружия, здесь задействован наш ядерно-оружейный комплекс, и сведения о том, что, где и как демонтируется, конфиденциальны. Значительная часть денег идет на то, чтобы высокообогащенный уран сделать низкообогащенным, то есть пригодным для производства ядерного топлива АЭС. Часть средств идет на научное сопровождение этого проекта, на создание новых технологий переработки, большие суммы расходуются на обеспечение безопасности процессов, учет и контроль.

- А доходы от хранения ввезенного ОЯТ?

- Это действительно очень выгодный проект, на нем за десять лет можно было бы заработать около двадцати миллиардов долларов. Мы провозгласили, что доходы от хранения ОЯТ будут направлены в первую очередь на решение экологических программ - и это не заигрывание с общественностью. Накопилось много проблем, связанных с загрязнением окружающей среды, особенно заводами, выпускавшими оружейные ядерные материалы. Сначала на самом деле не понимали, что просто так сбрасывать радиоактивные отходы нельзя, а когда начали понимать, масштабы загрязнения приобрели местами почти необратимый характер, как это случилось с озером Карачай в Челябинской области. Ведь это никакое не озеро, это хранилище радиоактивных отходов средней активности!

Мы предложили ввезти двадцать тысяч тонн ОЯТ, и какой поднялся шум! А ведь у нас лежат сотни миллионов тонн собственных отходов. По счастью, они низкоактивны. Но это же сотни миллионов тонн! И денег у нас никогда не будет на реабилитацию территорий, на которых они свалены, - их нет ни в нашем бюджете, ни в федеральном. Только первоначальные природоохранные мероприятия потребуют, по нашим расчетам, семи-восьми миллиардов долларов. На эти деньги можно будет не переработать все эти свалки, нет - хотя бы законсервировать их. Ликвидировать такие водоемы, как Карачай, укрепить плотины, чтобы, не дай бог, не прорвало.

- Где вы собираетесь хранить ввезенное ОЯТ?

- В наследство от Советского Союза нам достались уникальные города - атомграды. Возьмем, например, Красноярск-26 (ныне Железногорск), его еще называют "город в горе". В свое время было принято решение построить предприятие для производства оружейного плутония, которое сохранило бы работоспособность даже в случае ядерного удара. И уже через восемь лет реакторы-наработчики начали давать продукцию для производства ядерных боеголовок. Для этого из горы пришлось вынуть всю "начинку". Представьте себе масштабы работы - внутрь горы входят железнодорожные пути, там вырублены дороги, по ним курсируют электропоезда и автомобили. Красноярский ГХК - предмет технической гордости нашего государства. Но теперь оружейный плутоний не нужен, и дорогостоящие реакторы работают лишь для обеспечения стотысячного города теплом и электричеством. Между тем мы могли бы использовать высокие технологии и наших классных спецов в мероприятиях по хранению и переработке ОЯТ. Кстати, двадцать тысяч тонн ОЯТ занимают столько же места, сколько двухподъездный трехэтажный дом - после войны много таких настроили. Неужели мы в наших закрытых городах, таких как Железногорск, занимающих сотни квадратных километров, не найдем хотя бы одного квадратного километра, где можно будет построить хранилище для ОЯТ, и при этом не обеспечим полную его безопасность?

- Прошел уже год после принятия Госдумой поправок, разрешающих ввоз ОЯТ, но никто пока не собирается нам его давать, бизнес-то очень выгодный.

- Это так, но мы работаем над этим. Поправки развязали нам руки не только в вопросе приема отработанного на заграничных реакторах топлива. Важно и другое: Россия строит и будет строить атомные станции за рубежом и продлевать жизнь старым, а значит, для того чтобы поставлять туда свежее ядерное топливо, мы должны иметь законодательное право забрать ОЯТ к себе. С принятием этих законов мы избавились от всяческих обвинений в возможных нарушениях обязательств по нераспространению ядерных материалов. Американцы нас много критиковали за то, что мы строим в Бушере станцию. Теперь с иранцами подписано уже два протокола, по которым они обязуются возвращать отработанное топливо в Россию.

- Но в США есть и те, кто лоббирует не возврат, а прямой ввоз ОЯТ в нашу страну (речь, кажется, идет о десяти тысячах тонн).

- Речь идет в первую очередь о NPT (Nuclear Proliferation Trust, неправительственный Фонд ядерного нераспространения. - "Эксперт"). По их плану, ОЯТ завозится в Россию, а деньги аккумулируются в США, и дальше на конкурсной основе рассматривается, на какие программы здесь, в России, эти деньги тратить. И естественно, для работ в первую очередь будут привлекаться американские ученые и американская промышленность - это абсолютно правильная идеология поддержки собственной промышленности и науки. Но для нас это неприемлемо, и мы, честно говоря, не хотели бы, чтобы за нас кто-то там чего-то решал. На хранении мы действительно хотим заработать деньги и направить их на ликвидацию последствий применения ядерных технологий. Кроме тех, что я уже назвал, это еще касается утилизации атомных подводных лодок: топливо с них надо выгружать и тоже где-то хранить.

- Мы все время говорим о хранении ОЯТ. А есть ли у нас отработанные технологии его переработки?

- Конечно, есть. В отличие от США, где облученное топливо просто складируется, мы (так же, как Англия и Франция) исповедуем принцип замкнутого топливного цикла, то есть переработку ОЯТ после технологического хранения для дальнейшего использования. Сейчас переработкой занимается только завод РТ-1 ("Маяк") в Челябинске-40, где ежегодно перерабатывается более ста тонн отработанного топлива. В советское время началось строительство второго завода - РТ-2 на горно-химическом комбинате в Красноярске-26, пока же на месте завода недостроенные корпуса. Успели только построить мокрое хранилище на девять тысяч тонн, оно сейчас частично заполнено. Сюда можно завезти около трех тысяч тонн с западных реакторов, заработать около трех миллиардов долларов и на эти деньги построить сухое, более эффективное хранилище емкостью уже сорок тысяч тонн. Если уж говорить о переработке, то прежде, чем активно ею заняться, мы должны расширить свои мощности по хранению ОЯТ.

До переработки технологическая выдержка ОТВС (облученные тепловыделяющие сборки) должна составлять не менее семи лет, за это время в них уменьшается тепловыделение, распадаются относительно коротко живущие изотопы (по сравнению с плутонием, у которого период альфа-распада превышает двадцать пять тысяч лет). Затем из них извлекается несгоревшие уран-235, уран-238, наработанный плутоний, извлекается осколочная активность - и после переработки до этого топлива можно дотрагиваться. В утиль идет всего несколько процентов высокоактивных отходов, они проходят стадию так называемого остекловывания и помещаются в специальные контейнеры. Там же, на "Маяке", есть огромное хранилище, где пеналы с остеклованными радиоактивными отходами и хранятся. Другое дело низкоактивные отходы. Их хранение практически безопасно. Например, хранилище низкоактивных отходов находится совсем рядом с Москвой, в Сергиевом Посаде. В двенадцати километрах от него расположено мощное предприятие "Радон", с шестидесятых годов занимающееся утилизацией радиоактивных отходов. Там их сжигают, частично остекловывают, частично диспергируют в твердые матрицы и закладывают на хранение в специальные шахты. Ученые гарантируют, что их можно хранить сто с лишним лет. А потом придется перезахоранивать. Но с точки зрения технологий проблемы не существует.

- В советское время был такой план - взорвать под землей атомную или водородную бомбу, а в получившуюся дыру запихнуть все отходы.

- Тогда мы и так много под землей взрывали - называлось это "мирный ядерный взрыв". Часть их делалась по заказу Мингеологии - для сейсмического зондирования земли на предмет поиска полезных ископаемых. Рвали атомные заряды небольшой мощности (до десяти килотонн), сейсмическими приборами наблюдали, как распространяются колебания, и по их движению делались оценки перспективных месторождений. Нам поручали взрывать проходы при строительстве железных дорог и подземных хранилищ для нефти и для газа, тушить взрывом сильные пожары на газовых скважинах. Но если предсказать движение нефти в горизонтах можно, то точно проследить за распространением радиации под землей нельзя.

- В популярных статьях семидесятых-восьмидесятых годов много писали о большой плутониевой энергетике и возможности так замкнуть топливный цикл, чтобы оружейные материалы не нарабатывались.

- Планета идет по пути разоружения, и где, как не в энергетике, использовать плутоний, на производство которого в свое время затратили сумасшедшие деньги. Его в природе не было, ну пусть и не будет: надо его весь утилизировать, сжечь в ядерных реакторах на быстрых нейтронах (БН). Для их работы нужен природный уран и плутоний в качестве спички. Зажег спичку, пошел поток нейтронов, реактор заработал. Это концепция на тысячелетия: в природе урана-238 - основного топлива для БН - очень много, к тому же в качестве топлива можно использовать ОЯТ с традиционных "медленных" реакторов. А спички - плутоний - воспроизводятся при работе самого БН.

- А много плутония вырабатывается на БН?

- Как сконструируешь, можно сделать так, чтобы коэффициент воспроизводства был равен единице - сколько сожгли, столько и наработали, загружай только уран. Когда-то быстрые реакторы и были придуманы для того, чтобы эффективно производить плутоний, их и назвали "бридеры" - наработчики.

- У нас такой реактор БН-600 работает на Белоярской АЭС.

- Там же строится БН-800. Правда, ввод мощностей на станциях с БН примерно в полтора раза дороже, чем ввод традиционных реакторов. Но над этим надо работать, когда-то ведь может случиться так, что другого источника не будет. Обычного ядерного топлива (для медленных реакторов) хватит только лет на сто.

- Означает ли это, что в ближайшие, скажем, лет сорок-пятьдесят произойдет замена современных реакторов на БН?

- За сорок-пятьдесят лет ничего не произойдет. Не думаю даже, что за это время атомная энергетика переплюнет традиционную. Угля еще хватит более чем на двести лет, и хотя угольная энергетика приводит к страшным экологическим последствиям и даже радиоактивности выбрасывает во много раз больше, чем атомная, она еще очень долго будет работать.

- Может, термоядерный реактор к этому времени появится?

- Сейчас очень трудно говорить. Вот есть рабочий проект международного исследовательского термоядерного экспериментального реактора ИТЭР - на основе токамака. Все секции в единичном экземпляре изготовлены. Это не экономический, а демонстрационный реактор - то есть вырабатывать энергии он будет столько же, сколько и потреблять. Будут проверяться конструкционные материалы, работа систем диагностики и управления. Сейчас выбирают площадку для этой дорогой игрушки, ее постройка обойдется, наверное, в десять миллиардов долларов. Канада выглядит предпочтительней, там скопился огромный запас трития - горючего для термоядерного реактора, который сейчас вырабатывается на тяжеловодных ядерных реакторах. Хорошие шансы у Японии и Франции.

- В Минатоме была сосредоточена технократическая элита Советского Союза. По идее, в новых условиях технократический потенциал можно было бы попробовать преобразовать в потенциал инновационный. Можете ли вы похвастать минатомовскими ноу-хау, внедренными в других отраслях?

- Например, для наших партнеров - автомобильного и газового комплексов - разрабатываем системы управления и автоматизации на основе систем управления ядерными арсеналами. На нефтяных и газовых месторождениях повышаем мощности скважин - интенсифицируем отдачу, крушим породу, пользуясь неядерными взрывными технологиями. На Уральском электрохимическом комбинате запущена совершенно фантастическая линия по производству катализ-дожигателей выхлопных газов для автомобилей. Полностью автоматизированное производство - людей в цеху нет. Идет нарасхват - потребители от АвтоВАЗа до "Катерпиллера".

Городские власти в одном из наших атомградов создали завод по выпуску сантехнического оборудования.

- Нерекламно как-то звучит: высокие ядерные технологии, а потом сантехника...

- Высокие технологии остались, просто произошел переток кадров от нас в частные предприятия. Сантехнику, кстати, делают юридически независимые от Минатома заводы. И продается она, между прочим, от Воронежа до Урала.

В технопарке Курчатовского института мы тоже сделали два приличных проекта. Первый - замораживаем отработанные шины до азотных температур, разбиваем в порошок и пускаем обратно в резиновую промышленность. И второе, вы опять будете иронизировать, непригорающие сковородки.

- Наш ответ "Тефалю"?

- Технологии другие. Они не пригорают, потому что на поверхность рельефы нанесены. Откуда это пошло? С работ по интенсификации теплообмена в активной зоне атомных реакторов. Придумывали разные рельефы, для того чтобы быстрее водой снимать тепло. Если найти способы активного теплосъема, мощность можно резко форсировать, а значит, делать небольшие и мощные реакторы для подводных лодок или ледоколов. И вот один из разработчиков как-то в курилке стал жаловаться, что много экспериментов провели, а особого результата с водой не добились. И кто-то предложил за счет рельефа попробовать интенсифицировать теплосъем с турбинных лопаток в газовых потоках. И что вы думаете, нанесли эти рельефы на лопатки турбин авиадвигателей, и ресурс их возрос в разы. Но тут начались реформы, и все это грохнулось. А вот сковородки вроде бы остались.

- А на стадии НИОКР у вас есть интересные инновационные проекты?

- На стадии НИОКР у нас много разработок для медицины. Мы можем обеспечить всю Россию диагностическим медицинским оборудованием, основанным на применении ионизирующего излучения. Малодозные рентгеновские аппараты, всякие гамма-камеры, производство медицинских изотопов с расфасовкой и с поставкой - вот это бы немножечко довести, и мы бы выбросили на рынок огромное количество такой вот мирной продукции. Но нет потребителя: медицина у нас бедная, а на мировой рынок не пускают.

- С олигархами не пробовали сотрудничать?

- Олигархи пока не слишком торопятся воспользоваться нашим инновационным богатством. Курчатовский институт предлагал "Норникелю" фторидные технологии, с помощью которых можно очень эффективно выделять платину и палладий, но пока заинтересовались ими не наши, а китайцы.

Вообще проблемы есть и с нашей стороны. Главное - это минатомовский дух, наша глобалистика и привычка считать себя самыми умными. При советской власти лучше Минатома, пожалуй, никто не жил, даже космос. Хочешь - занимайся фундаментальной наукой, хочешь - конструированием и оборонными прикладными работами. Благодаря этому специфическому корпоративному духу Минатом и не развалился в девяностые, но он по-прежнему лучше всего приспособлен для реализации новых суперпроектов государственного значения. Естественно, малым инновационным проектам в такой атмосфере выживать трудно. Впрочем, раньше даже производство атомной энергии в рамках советского атомного проекта в шутку сравнивали с производством санок на авиационном заводе. Прошло время, и атомная энергетика сама стала суперпроектом. Поэтому, пока с новыми суперпроектами не все ясно, не стоит пренебрегать и "санками". Поиск инновационной модели для нашей корпорации продолжается.