История болезни

14 октября 2002, 00:00

В издательстве "Иностранная литература" вышел роман известной шведской журналистки Майгуль Аксельссон "Апрельская ведьма" (1997). Не только в Швеции, но и во всей Европе каждая новая книга Аксельссон - литературное событие. Подобный успех во многом объясняется тем, что ее творения всегда неплохо вписываются в модный на Западе контекст политкорректности и толерантности.

"Апрельская ведьма" - яркий тому пример. Практически все ее герои могут претендовать на социальную поддержку благополучного европейского государства. Четыре сестры, носящие, кстати, имена дочерей шведского принца Густава Адольфа, олицетворяют главные проблемы общества: Бригитта страдает от наследственного алкоголизма и наркомании, Маргарет не может пережить подростковую травму, Кристину едва не прикончила шизофреничка-мать, а парализованная Дезире общается с окружающими посредством специального мундштука и монитора. Мужчины в романе практически отсутствуют. В обществе стареющих и умирающих амазонок они лишь статисты, бессловесные тени, лишенные психологии и внутреннего мира: "Я с трудом могу представить себе, что это мой отец, его глаза мне абсолютно ничего не говорят. В сущности, это вовсе не странно. Ведь на самом деле он не более чем донор спермы для моей матери".

Роман написан от лица сестры-инвалида, наделенной колдовским даром вселяться в чужое сознание. Не имея возможности передвигаться физически, она бродит по душам красивых женщин и равнодушных сиделок в мучительном поиске той жизни, которая могла бы быть ее собственной. Перевоплощение, возможное только в галлюцинациях, для Аксельссон в первую очередь - метафора творчества: писатель, подобно паралитику из "Апрельской ведьмы", способен выразить себя только при помощи текста на экране компьютера, настоящую жизнь подменяя биографиями персонажей.

Каждое перевоплощение стоит героине эпилептического припадка. Истерические попытки воплотиться в ком-то ином, словно наркотик, составляют смысл существования, неумолимо разрушая при этом нервные клетки. Как ни удивительно, подобные "трипы" в чужую реальность многим шведам сегодня могут показаться необычайно привлекательными. Такое ощущение, что счастливый и обеспеченный гражданин одной из самых стабильных стран Европы никак не может поверить в то, что он действительно живет, а не является бесполезным аппаратом для переваривания пищи. В поисках доказательств он мысленно переносится, как сказал бы Сартр, в "экзистенциальную ситуацию", ставит себя на место тех, кто действительно страдает и оттого не сомневается в собственном существовании. В результате шведская культура как будто постоянно переживает ощущения ребенка, который впервые осознал неизбежность смерти и в истерике набрасывается с кулаками на родителей. Беспомощный экзистенциальный ужас наполняет литературу и кинематограф Швеции со времен Ингмара Бергмана: в его "Шепотах и криках" (1972) смерть заявляет о себе вполне внятно - мертвое тело главной героини требует к себе внимания, любви и ласки сестер. В этом же ряду стоит роман Ларса Густафссона "Смерть Пчеловода" (1978) -. хроника медленного умирания от рака, записанная в промежутках между приступами боли. Наконец, постиндустриальный кинематограф Роя Андерсона изображает старость всей европейской цивилизации, представленной кучкой жалких жирных маразматиков.

"Светлый" финал "Ведьмы", в котором души главных героев соединяются не то в загробном, не то в каком-то параллельном мире, выглядит страшноватой пародией на хеппи-энд. Такое ощущение, что вся отпущенная Швеции жизнерадостность сосредоточилась в одной только Астрид Линдгрен. Майгуль Аксельссон, почему-то считающей себя продолжательницей литературной традиции Линдгрен, выйти за пределы традиционной художественной мрачности не удалось. Из "Малыша и Карлсона" она позаимствовала разве что недомогания дядюшки Юлиуса, у которого "по утрам немеет тело", и мнительность Карлсона, который еще в 1955 году пытался всех убедить, что он "самый тяжело больной в мире".