Ось великого пути

Владимир Малявин
21 октября 2002, 00:00

Глобальная корпоративность, если таковой суждено возникнуть, будет обладать рассеянной структурой китайского типа, где каждое подразделение обладает высокой степенью самостоятельности

Высматривать культурные различия в бизнесе нет нужды - они и так бросаются в глаза на каждом шагу. Гораздо труднее объяснить, что такое культурный фактор деловой активности. Сопряжения здесь порой бывают самые удивительные. Вспоминаю давний эпизод из моей жизни в Сингапуре. Проезжий японец все время обыгрывает в покер местных "гроссмейстеров", объясняя свои победы выдержкой и спокойствием, которые он приобрел в дзэн-буддийском монастыре. Позже я узнал, что в Японии многие считают знаменитое дзэнское "просветление" ключом к успеху в любом деле. Каноцукэ Мацусита, один из самых удачливых и авторитетных японских предпринимателей ХХ века, выразил свое кредо чисто дзэнской формулировкой: "Если идет дождь, возьмите зонтик". Это значит: не нужно резонерствовать и выдумывать, нужно просто делать дело. Совет столь же простой, сколь и трудновыполнимый.

Сказанное объясняет один малоизвестный даже специалистам факт истории Дальневосточной цивилизации: мудрость "сердечной техники" не получила там однозначного выражения, а породила два принципиально разных, дополняющих друг друга культурных типа. Один из них наиболее полно проявился в Японии и может быть назван маргинальным, или региональным. Другой свойствен культурной традиции континентального Китая.

Японский тип характеризуется стремлением дать исходным идеалам Дальневосточной традиции отчетливое понятийное и даже, насколько возможно, предметное выражение. Собственно, Япония как она есть, со всем ее жизненным укладом и даже физическим обликом, и есть образ "японской мечты", спроецированной на мир, и с муравьиным упорством отшлифованный десятками поколений японцев. Для японцев "правильные" чувства важнее объективных причин, а среди человеческих качеств они превыше всего ценят силу воли и упорство в достижении поставленной цели. Тот же Мацусита набросал план деятельности своей компании на 250 лет вперед. Многие японцы составляют свой личный бизнес-план на всю жизнь - избранному делу нужно оставаться верным до конца.

Духовными же отцами японского капитализма стали проповедники "учения о сердце" (XVIII век), которые учили, что сокровенная "правда сердца" осуществляется в добросовестном труде и исполнении своих общественных обязанностей. Японцы воздвигли свой мир на одной простой истине: хорошо сделать работу - само по себе удовольствие, порадовать своей работой старшего приятно вдвойне. Оттого же идея "единого сердца" стала в Японии санкцией безусловной преданности индивида его коллективу. Не менее примечательна и судьба традиционной идеи социума как междучеловеческого пространства. Последнее стало наглядным элементом японской архитектуры и дизайна, а со временем проникло и в японский менеджмент. Вот характерный пример: президент одной из крупнейших японских компаний, "Фудзи Ксерокс", Етаро Кобаяси считает и важнейшим организационным принципом своей корпорации пространство человеческой сообщительности. Кобаяси понимает его как "пространство соучастия в созидании знания. Это пространство может быть физическим, как, скажем, исследовательская лаборатория; или виртуальным, как пространство Интернета или электронной почты; или, наконец, умственным, как атмосфера, в которой возможен свободный обмен идеями".

В суждении японского менеджера более всего примечательна идея полного параллелизма духа и материальных форм жизни. Ту же посылку, кстати, разделяют и теоретики "высоких гуманитарных технологий", сводящие сознание к технологической системе. Однако, даже оставляя в стороне технические трудности осуществления такого проекта, надо признать, что он не может избавиться от серьезной внутренней ограниченности. Мы имеем дело с моделью познания мира, которая предполагает, что маска есть реальность, и требует принять обе противоположности сразу. Вот и традиционный японский сад являет собой обманчиво-правдоподобный образ дикой природы: в нем иллюзия становится реальностью, а реальность - иллюзией. Но совместить иллюзию и действительность, виртуальные и актуальное измерения опыта можно только произвольно и в рамках жестко кодированной идеологии. Возможно, здесь надо искать корни ряда важных черт японского характера: обостренные неврозы и суицидальный комплекс, навязчивое желание утвердить свою национальную исключительность и проч.

Что касается континентального типа культуры, то он сохраняет внутреннюю целостность традиционного миросозерцания ценой допущения неопределенности статуса вещей. Китайцы не ищут "единственно верного" образа мира, им свойственна размытость национального самосознания при большом разнообразии локальных культур. Китайцы относятся к миру скорее прагматически, а культурные и идеологические нормы воспринимают лишь как необходимое - а потому и полезное - условие всякого действия, которое для них всегда имеет стратегический смысл, ведь в китайском мировоззрении стратегия и коммуникация неразделимы.

Нежелание определять познавательный статус вещей дает свободу маневра и, добавлю сразу же, возможность сполна наслаждаться жизнью. Жизненный идеал китайцев - вовсе не труд сам по себе, а, скорее, покойная праздность, исполненная некоего внутреннего сосредоточения (повар Чжуан-цзы утверждал, что "любовь к Пути выше искусства"). Естественно, что в Китае, как гласит китайская поговорка, "никто не хочет таскать хворост для общего очага". Одним словом, совмещение формального исполнения жизненных правил с удовольствием - главный секрет китайского миропонимания, и ключ к нему содержится в посылке о стратегической природе всякой деятельности.

Своеобразие японских и китайских форм предпринимательства и менеджмента в их реальном бытовании легко объяснимо в свете отмеченных здесь двух культурных типов в цивилизации Дальнего Востока. Наиболее наглядно оно проявляется в традиционном для дальневосточных народов идеале церемонно-обходительного поведения, в знаменитых "китайских церемониях", которые демонстрируют заботу о междучеловеческом пространстве сообщительности - по определению вне- или, вернее, за-словесной, переживаемой в глубине сердца, но удостоверяемой нормативными жестами. Ритуал очерчивает внутренний круг своих людей, он есть, как говорили в Китае, зримый образ "тела сердца". Он формирует этику, запрещающую проявление заботы о личном благополучии.

Однако ритуальная коммуникация по сути своей стратегична и в этом смысле подобна игре. Чтобы играть, нужно сначала создать игровое поле. Отсюда необычайная строгость в выборе деловых партнеров, свойственная в особенности японцам: завести знакомства среди японских бизнесменов без рекомендации ответственных лиц и доказательств серьезности своих намерений практически невозможно.

Созидание общего знания

Японский стиль менеджмента отличается стремлением, нередко почти маниакальным, обеспечить идеологическую сплоченность корпорации. Считается, что компания - это "одна семья" (иэ), и все ее работники должны самоотверженно трудиться ради общего блага коллектива. Процедурам, которые обеспечивают, или, лучше сказать, удостоверяют единство корпорации, уделяется особенное внимание. Таковы, например, пение хором гимна компании и прочие совместные действа служащих перед началом рабочего дня, частые опросы мнений работников, деятельность "кружков обсуждения качества работы" (мера, принесенная из Америки, но давшая обильные всходы на японской почве). Подсчитано, что менеджеры крупных японских компаний до сорока процентов своего рабочего времени тратят на разного рода совещания, призванные способствовать "созиданию общего знания" в корпорации.

Негласные законы ритуала предписывают служащим делать больше, чем предусмотрено контрактом, и сохранять верность своей компании даже в ущерб личным интересам. И хотя в Японии, в противоположность распространенному мнению, не существует пожизненного найма, поводы для увольнения появляются крайне редко. До трети жалованья рабочих и служащих выплачивается в виде премий, то есть как бы особого поощрения со стороны начальства. Карьерный рост не должен нарушать гармонии и естественной иерархии в коллективе: повышение происходит строго по мере роста стажа.

Китайский бизнес выглядит совсем по-другому. Ядром корпоративной организации здесь всегда был семейный бизнес. Из ста крупнейших компаний Тайваня только две не являются собственностью одной семьи. Средняя численность гонконгских компаний не превышает полутора десятков человек, что вдвое меньше аналогичного показателя в США. Главу семейного предприятия, строго говоря, нельзя считать менеджером. Он руководит предприятием в силу своего положения в семье и притом обладает почти диктаторскими полномочиями. Его жизненные интересы имеют весьма отдаленное отношение к критериям экономической эффективности. Поскольку в Китае принято делить семейное имущество между всеми детьми (в Японии, наоборот, хозяйство передается одному наследнику), семейные предприятия здесь не отличаются устойчивостью и крайне редко вырастают в крупную корпорацию.

Не культивируется и атмосфера семейной гармонии среди сослуживцев. Последние не имеют личных обязательств перед своей компанией и с легкостью меняют место работы. На Тайване, например, ежегодно сменяются до пятидесяти процентов работников мелких и средних предприятий.

Все это не означает, что в Китае уже забыли о ритуале (хотя, к слову сказать, многие японцы так именно и думают, не догадываясь, что, скорее, они сами забыли о сокровенной природе ритуала, слившегося с жизнью). В китайском бизнесе все еще имеют огромное, даже первостепенное значение понятия сохранения лица, человеческого участия (жэньцин) и особенно личных связей (гуаньси). В деловом мире Китая отношения поддерживают не с компанией, а с конкретным лицом. Оттого же в китайском обществе деловые связи носят очень индивидуальный, текучий и, главное, прагматический характер.

Китайский предприниматель - самый убежденный в мире оппортунист. Прежде и превыше всего он хочет "поймать свой шанс". И он ценит свою самостоятельность. Как показывают опросы, китаец - в отличие от японца - скорее предпочтет быть хозяином собственного небольшого бизнеса, нежели высокопоставленным служащим в крупной корпорации. Недаром в Китае говорят: "Лучше быть головой курицы, чем хвостом быка".

Сотворение хаоса

Какая судьба ожидает восточные формы предпринимательства и менеджмента? Ясно, что решающее слово здесь скажет начавшееся на наших глазах реальное взаимодействие восточных традиций и западных теорий бизнеса. Китайские предприниматели, окрыленные достижениями последних лет, с оптимизмом смотрят в будущее. Вот что говорит об этом президент гонконгского Восточноазиатского банка Дэвид Ли: "По мере того как Китай будет идти вперед, развивая все, от ракет до биотехнологий, лазеров и оптики, он станет научной сверхдержавой XXI века. Поистине, Китай - единственная страна, которая способна бросить вызов США, Японии или Европе в области технологий. Соединение китайского научного потенциала, тайваньского опыта в промышленной инженерии и гонконгской компетентности в финансах и продажах откроет путь для динамического развития Большого Китая. Китайские брэнды распространятся по всему миру, и китайская культура, подобно культуре США, станет важной экспортной и глобальной силой".

Гонконгский банкир, быть может, слишком оптимистичен. Существуют серьезные политические и культурные факторы, препятствующие глобализации Китая. До мировых китайских брэндов еще так далеко, что даже не видно, откуда они появятся. Однако пафос Дэвида Ли очень характерен для нового поколения глобализированных или, по крайней мере, глобализующихся китайцев. Чтобы реализовать свои преимущества, эти новые китайцы должны преодолеть ограниченность национальных форм своего бизнеса. Привычный уклад китайского семейного бизнеса уходит в прошлое, быстро растет число китайских менеджеров, получивших западное образование.

Но если традиционный японский стиль менеджмента с его жестким кодом деятельности, ставкой на всепоглощающую семейственность и долгосрочное планирование почти не оставляет места для маневров в постмодернистском мире, то многие черты традиционного китайского предпринимательства весьма созвучны требованиям новой эпохи. Один из главных теоретиков постмодерна Ж.-Ф. Лиотар говорит о новом социальном порядке, который предстает "мозаикой прагматических высказываний, звучащих во все моменты времени". Даосский мудрец Чжуан-цзы тоже призывал слушать "бесконечные переливы голосов мира". Текучесть и гибкость организации в лоне некоей неопределенной, полифонической цельности - важная черта традиционного китайского идеала ненасильственного господства, которая легко обнаруживает себя и в деятельности современных китайских компаний. Так, многие крупные корпорации Гонконга и Тайваня все чаще создают структуры рассеянного типа, где каждое подразделение действует на основе доверительных связей с заказчиком и потребителем и обладает большой степенью самостоятельности вплоть до передачи зарубежных отделений фирмы в управление местным акционерам.

Не менее примечательна судьба личного фактора в деловой жизни современных китайцев. Многие наблюдатели отмечают низкий уровень взаимного доверия в китайском обществе, что, вообще говоря, является неизбежной платой за текучесть личных связей. Однако этот кризис доверия (во многом обусловленный различиями между отдельными локальными культурами Китая) отнюдь не подрывает стабильности общества в целом. Дело, вероятно, в том, что непрочность формальных связей, во-первых, не отменяет общих для всех правил игры и, во-вторых, придает еще большую ценность свободному выбору и личной ответственности.

В древних мифах рассказывается о сотворении мира из первозданного хаоса. Современному человечеству, кажется, предстоит обратная задача: из сущего мира сотворить хаос. Именно со-творить, действуя совместно и во взаимном общении. Вызов хаоса, принадлежащего одновременно незапамятной древности и неведомому будущему, - это объединяющий беспорядок. Он устанавливает равноценность всех моментов бытия и всех агентов действия, не сводя их к единому принципу. Здесь, как в традиционной китайской картине мира, творение неотличимо от акта рассеивания и вещи воспринимаются под знаком иронии, которая, согласно парадоксальному, но глубоко верному определению Ф. Шлегеля, проистекает из "ясного сознания вечно изменчивого хаоса". Ирония всегда удостоверяет безмолвное единение сердец, и потому она - непременная спутница авторитета.

Глобальная корпоративность, если таковой суждено возникнуть, будет обладать рассеянной структурой и существовать в пространстве виртуального общения. Она соединит субстанциональность исторических форм корпорации с функциональной природой классического менеджмента, цели деятельности с ее средствами, оппортунизм с коллективизмом. Ее фокусом (всегда сокрытым) станет правда человеческой сообщительности, "правда сердца", преломляющаяся неисчерпаемым богатством человеческих проявлений жизни.

Захочет ли, сможет ли Россия поучаствовать в мировом деле "сотворения хаоса"? Почему бы и нет? Назвал же кто-то из отечественных политологов нынешнее состояние России "контролируемым хаосом". Тем более что готовности ответить на вызов глобализма в нас хоть отбавляй.