Тяга к простоте

Анна Старобинец
28 октября 2002, 00:00

Западная литература меняется на глазах. Сложные постмодернистские конструкции вытесняются незамысловатыми и внятно рассказанными историями. Но до России новые веяния пока не дошли

На открытии самой крупной в мире книжной ярмарки, прошедшей в октябре во Франкфурте-на-Майне, один из ее учредителей, доктор Хубертус Шенкель, сказал, что "книжная индустрия на Западе сейчас зависит от двух молодых людей - Иисуса Христа и Гарри Поттера". В том смысле, что после 11 сентября в Америке (а значит, и в Европе, где США во многом диктуют литературную моду) сильно возрос интерес к религиозной литературе. Ну а с "Гарри Поттером" и так все ясно.

Фраза немедленно стала крылатой и разнеслась по мировым СМИ. Впрочем, очень уж доверять наблюдениям г-на Шенкеля не стоит: никакого бума религиозной литературы почти никто из издателей не отмечал, да и "Гарри Поттер", по мнению многих (и по данным продаж), уже отжил свое - хотя дух его, конечно, витал над выставочными стендами.

Стараясь хоть как-то подвести под общий знаменатель невероятное многообразие книг (110 стран демонстрировали на ярмарке более 330 тысяч новых наименований), представленных во Франкфурте, г-н Шенкель мог бы с тем же успехом заявить, что книжная индустрия сейчас зависит от мертвецов и влюбленных. И подтвердить это тем, что англоязычные павильоны так и пестрят "костями" и "поцелуями": на полках красуется необычайное количество книг со звучными названиями вроде "Поцеловать шпиона", "Исцелованный тенями", "Поцелуй молнии", "Поцелуй его напоследок", а также "Милые кости", "Скрещенные кости", "Пустые кости", "Замок из костей", "Город костей" и проч. и проч.

Что действительно появилось после 11 сентября, так это огромное количество документальных и псевдодокументальных книг, посвященных трагическому событию. Однако обсуждать их с точки зрения литературы не приходится. К сожалению, в большинстве своем они удивительно бездарны, безвкусны и попросту плохо написаны. Типичный пример: книга, выпущенная американским издательством Doubleday Broadway, - "11 сентября: устная история. Реальные рассказы обычных людей". Каждый рассказ снабжен леденящим кровь заголовком ("Семейная прогулка через долину Тени и Смерти", "Джон Браун: Роковой час пробил"), далее следует стандартное начало ("В это ясное утро ничто не предвещало беды"), потом - воспоминания свидетелей трагедии: "Когда башня обрушилась, я прошептала: 'О, это же Перл-Харбор и 'Титаник' вместе взятые!'".

От чего же и от кого на самом деле зависит сейчас книжная индустрия на Западе? Похоже, что действительно от "молодых людей" - правда, не от тех, о которых говорили организаторы ярмарки. По мнению издателей, за последние несколько лет и литература, и вкусы читателей претерпели на Западе огромные изменения. Но об этом чуть позже.

Сорри, вы заслоняете!

Сначала о России. В следующем году ей предстоит стать почетным гостем Франкфуртской ярмарки. Само по себе это прекрасно: успешное "гостевание" обычно приводит к повышению интереса к литературе представляемой страны во всем мире и, соответственно, к развитию ее книжного бизнеса. Но вот в случае провала литературное забвение на несколько лет этой стране почти обеспечено. И если Литва, гость этого года, обошлась малой кровью - несколько аккуратненьких стеллажей с литовскими книгами, переведенными на европейские языки, серия стильных фотографий, убаюкивающая декламация певучих литовских стихов и очередь за капуччино с булочками, оставляющая впечатление неугасающего интереса гостей к происходящему в павильоне, - то Россия, безусловно, претендует на нечто куда более грандиозное, торжественное и поражающее воображение.

Едва ли этим планам суждено осуществиться. Генеральная репетиция России (как нередко называли минувшую ярмарку в отечественной прессе) с треском провалилась. Если нам и удалось чем-то поразить немцев и весь мир, так это полным организационным хаосом и на редкость уродливым оформлением официального стенда. Может быть, патриотический порыв в виде красно-сине-белой полосатости стен кого-то из иностранцев мог даже растрогать - но вот огромный портрет президента на кроваво-красной стене неприятно завораживал и ставил в тупик. А независимые российские издательства свои стенды не оформили вовсе - если, конечно, не считать оформлением многочисленные сорокинские романы "Лед", которые многострадальное издательство Ad Marginem в эффектном беспорядке разбросало по своей территории.

Что же до хаоса, то с ним представители России ознакомили всех желающих на пресс-конференции, в ходе которой изумленная немецкая сторона пыталась выяснить, как же все-таки готовится наша страна к предстоящему "выходу" на международный книжный рынок. На вопросы отвечал замминистра по делам печати и информации Владимир Григорьев. Из его выступления выяснилось, что за честь и достоинство России на следующей книжной ярмарке во Франкфурте постоят Мстислав Ростропович, Юрий Башмет и Игорь Моисеев, какие-то "талантливые молодые писатели", чьи имена остались почему-то тайной, и Эдвард Радзинский, который, кстати, приехал во Франкфурт и в этом году и на пресс-конференции грозился, что через год мы всем объясним, что такое "русская душа". С огромным трудом упорные западные журналисты вытягивали из российских представителей подробности процесса подготовки и финансовой стороны дела. Наконец им удалось кое-что выяснить. Например, то, что никакой системы грантов для переводчиков с русского языка организовано не будет - хотя это обычная практика для страны, представляющей свои книги, и единственный нормальный способ их хорошо подать. Или то, что на проведение Года российской культуры в Германии (просто звания почетного гостя оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить наше честолюбие) в госбюджете выделено всего три миллиона евро. Или еще то, что по сей день до конца не ясно, кто именно будет заниматься творческой стороной процесса и налаживать связи с иностранными коллегами.

Интересно, что хозяев нашего официального стенда, представлявшего Россию в этом году, ни организационные неурядицы, ни иностранные коллеги ничуть не волновали. Если западные издательства любовно расставляли икеевские столики для посетителей, угощали их кофе и организовывали посты PR-девушек с многообещающими улыбками, наши ограничились созданием уютного междусобойчика и, чокаясь пластиковыми стаканчиками, провожали редких посетителей мутным и недоверчивым взглядом. Собственно, внутрь русского пространства, притаившегося за трехцветными картонными заграждениями, мало кто решался зайти, в основном посматривали издалека. Я же, попытавшись настроиться на патриотический лад, все же направилась к родным пенатам - и незамедлительно испытала на себе всю силу русского гостеприимства. Пока я изучала милые черты Владимира Владимировича в симпатичной рамочке, хозяева стенда тоскливо на меня поглядывали, что-то шепотом решая. В итоге один представительный господин подкрался ко мне сзади, ткнул пальцем в лопатку и ласково так сказал: "Сорри. Гоу эвэй, плиз. Ви мейк фотографс". "Заслоняете", - на всякий случай пояснила сонная дама: все это время она безуспешно, но очень упорно целилась фотоаппаратом в гигантскую надпись "RUSSIA", на фоне которой ее коллеги снова и снова соображали на троих в ожидании удачного ракурса.

От пролога к эпилогу

Так что, увы, пестрая будка с надписью "Россия" осталась для всех не более чем несуразной чиновничьей инициативой, нелепым пятном на общем умиротворенно-деловом фоне и мало кому смогла что-то прояснить относительно тенденций в российском книжном деле. Выставленные на обозрение книги никак структурированы не были, бестселлеры никак специально не выделялись - разве что Сорокин, наш флагман, да Проханов, наш диссидент, как-то сами лезли в глаза.

Западные стенды были, естественно, куда более репрезентативны. И, судя по книжным подборкам Европы и США, в последние годы там многое изменилось. В то время как у нас идеальным произведением большинство авторов по-прежнему считают роман, написанный матом, междометиями или отрывками из русской классики, переведенной на "феню", на Западе постмодернистский бум подошел к концу. Уставшие от бесконечных интеллектуальных игр, заигрываний и мистификаций читатели, кажется, захотели теперь чего-то реального и простого. В результате в последнюю пару лет на Западе сильно возрос интерес к литературе нон-фикшн - это изменение отмечают все издательства. Причем к обычным лидерам продаж в области нон-фикшн - книгам о еде и дневникам маньяков - теперь еще прибавились книги по истории, особенно по истории военной (любопытная деталь: в этом году настоящим хитом в Англии стал увесистый труд Орландо Фиджеса "Natasha`s Dance", "Танец Наташи", - об истории России).

В области беллетристики тоже наблюдается необычный крен в сторону истории: похоже, именно простая историческая форма оказалась наиболее естественной метаморфозой для постмодернистского произведения, которое, в принципе, всегда с удовольствием занималось освоением прежних культурных пластов. Только теперь вместо салата из историко-этнографических фактов разных эпох читателю предлагается более или менее линейное повествование. Исторические романы в основном поставляют в Европу США. Так, американка Диана Габальдон ("Фламандский крест"), в книгах которой действие обычно разворачивается в Англии XVIII века, - один из самых читаемых писателей в Германии. Кроме того, в этом году в Европе стала очень популярна Донна Вулфолк Кросс - после выхода ее исторического романа "Die Papstin" (что-то вроде "Папа Римская"), где речь идет о еще более стародавних временах - IX веке.

Конечно, во многих произведениях всевозможные языковые эксперименты по-прежнему присутствуют - но теперь в несколько ином виде. Как правило, автор старается добиться не усложнения, а примитивизации повествования. В качестве примера Симон Виндер, директор по редакционной работе в известном английском издательстве Penguin Press, приводит роман Джонатана Сафрана Фоэра "Everything is Illuminated" (название строится на игре слов, и его можно перевести как "Все освещено", "Все украшено" и "Все понятно"). Книга написана якобы от лица украинца, который не всегда в состоянии правильно перевести собственные мысли с украинского на английский. "В результате получается несколько адаптированный и довольно абсурдный язык, - говорит г-н Виндер, - но это не бессмысленная игра, а некоторое упражнение для ума: приходится все время думать, что именно имеется в виду и почему в качестве 'кальки' выбрано именно это, а не другое неуклюжее выражение. Но вообще сегодня такая книга скорее исключение. Молодые писатели - а большинство бестселлеров сейчас пишется именно молодыми - стараются поменьше умничать. Они пишут простую, но при этом вполне качественную прозу".

Поколение simple

Простота и "обычность" - вот, как ни странно, главный прием, который используют сегодня писатели "нового поколения". И, похоже, это вполне соответствует вкусам публики.

Когда я спросила одну юную американку, увлеченно читающую рецептурный справочник вегетарианской кухни, что из художественной литературы нравится ей и ее друзьям, она быстренько пролистала раздел "Блюда из моркови", а потом бодро ответила: "Главное, чтобы не сложно было читать". Интеллигентного вида немец, обложившийся стопками книг американского издательства Warner Book Group, развил ее мысль: "По-моему, все эти потоки сознания, бесконечные намеки непонятно на что, цитаты непонятно откуда и романы с десятью вариантами окончания, - все это сейчас настолько избито, что писать так - просто плохой тон. А читать очень скучно". На мой вопрос, какая книга нравится ему здесь больше всего, он ответил: "Lovely bones".

Роман "Lovely bones" ("Милые кости"), занимающий сейчас одну из первых позиций в мировых списках бестселлеров (и первую - в списках американских бестселлеров), - дебют молодой американки Элис Зебольд. Похоже, на американском книжном рынке произошел удивительный сдвиг. Как рассказал мне Томми Латкес, менеджер по международному маркетингу из Warner Book Group (крупнейшая сеть издательств в США), издавая юную, никому не известную Зебольд, они "рассчитывали на аудиторию сентиментальных домохозяек и чувствительных девиц". А в результате неожиданно получили громкий международный бестселлер, оттеснивший на второй план новую книгу самого Стивена Кинга и, кроме того, пару других триллеров, весьма перспективных в плане продаж, - "The Murder Book" ("Книга убийств") бывшего психиатра, а ныне популярного писателя Джонатана Келлермана и "Спящую голову" Марка Биллингема - о кровожадном садисте-маньяке.

В "Милых костях" тоже есть маньяк, насилие и убийство. Однако же суть вовсе не в этом. На самом деле "Кости" - это предельно простой и наивный рассказ о семейных проблемах, трудностях переходного возраста и родительской любви. И одновременно - зловещая сказка. "Меня зовут Салмон (англ. - "семга"), как рыбку. Но первое имя, вообще-то, Сьюзи. Мне было четырнадцать лет, когда меня убили, - 6 декабря 1973 года". Привычный прием - рассказ от лица нерожденного ребенка - Зебольд вывернула наизнанку: в "Костях" история рассказывается ребенком умершим. Слегка кокетливо и без особого надрыва - обычная болтовня жизнерадостной девочки 14 лет. Сначала в двух словах о том, как ее убили, затем - как выглядит "ее рай" (в романе Зебольд каждому погибшему ребенку полагается свой индивидуальный рай). В основном же речь идет о том, как стали жить ее родители без нее.

Пожалуй, это один из самых страшных современных романов - и не потому, что в нем описывается, как насилуют и убивают маленьких девочек. Самая пронзительная сцена в книге - вовсе не кровавое убийство, а спокойный звонок из полиции. Когда отца пропавшей Сьюзи просят в деталях обрисовать внешность дочери, он радостно начинает описывать ее любимые жесты, выражения лица и какие у нее морщинки вокруг глаз, когда она смеется. Полицейский устало перебивает: "Да нет, опишите цвет кожи, какие-нибудь особые приметы. Видите ли, мы нашли только разные части тела".

В Европе, как и в США, "принцип простоты" тоже явно становится основополагающим. Двадцативосьмилетнюю немку Зое Йенни, пишущую так себе романчики, на которые раньше едва ли кто-то обратил бы внимание, теперь называют "самой многообещающей писательницей Германии", а ее последняя книга - банальная история Ромео и Джульетты, перенесенная в современность и изложенная короткими нейтральными ученическими предложениями, - считается едва ли не главным немецким бестселлером года. Даже истерию, связанную с "Гарри Поттером", многие объясняют не тем, что ему удалось снискать какую-то особенную детскую любовь, а желанием взрослых читать простые истории. Вручение нынешнего "Букера" лишний раз это подтверждает: самая престижная литературная премия мира досталась Янну Мартелу за роман "Жизнь Пи" - детскую книжку о мальчике, который в результате кораблекрушения оказался в одной лодке с зеброй, обезьяной, гиеной и тигром.

У нас все иначе. Когда я спрашивала наших издателей, каких книг сейчас не хватает в России, все они отвечали примерно одно и то же: "Нет самых обычных, добротных романов - наши авторы почему-то не умеют или не хотят их писать". То, что на Западе сейчас составляет основу литературы, у нас пока - большой дефицит. Углубившись в дебри постмодернистских творческих поисков, "опрощаться", следуя заветам Толстого, наши писатели пока не спешат. То ли потому, что у нас "собственный путь", то ли потому, что примеры для подражания слишком долго до нас доходят: с творчеством той же Элис Зебольд или Зое Йенни в русском переводе мы ознакомимся еще не скоро. А какую альтернативу западной литературной моде может предложить Россия, мы увидим во Франкфурте через год.

Мода на русское диско

В дни ярмарки г-н Клаус Эк, издатель и президент крупнейшего немецкого издательского дома Random House, ответил на несколько вопросов "Эксперта"

- Сейчас в европейской литературе мода на молодых писателей?

- Да, лучше всего продаются книги, написанные авторами от восемнадцати до двадцати пяти лет. Может быть, эти книги подкупают тем, что в них очень много игры - со стереотипами, с идеологией, с мыслями. А может, дело в общедоступности. Под доступной литературой я ни в коем случае не подразумеваю коммерческую, какие-нибудь банальные триллеры. Речь идет о качественной прозе - у людей сейчас возрос интерес именно к ней. То, что пишут сейчас молодые, я называю поп-литературой. Она, как и поп-музыка, понятна и приятна всем.

- "Поп-литература" пишется каким-то новым языком?

- Безусловно. Это зачастую "медиаязык", язык Интернета. Большинство диалогов в этих книгах напоминают переписку по электронной почте или по аське. Отсюда - легкость чтения, которая привлекает очень многих. Пропали пейзажи, пропали пространные размышления о жизни, описания характеров. Все говорится, как правило, короткими, простыми предложениями - в результате возникает ощущение динамики. Так пишут Кристиан Крахт, Бенджамин Штукрад-Барре. И есть еще один очень модный писатель - Владимир Каминер. Он русский.

- Эмигрант?

- Да. Сейчас ему тридцать два, в Германию он переехал десять лет назад, выучил немецкий и теперь, вероятно, самый успешный из молодых немецких писателей. В Москве он всегда мечтал стать работником театра, но это ему не удалось. Так что он пошел в армию, а потом приехал в Германию и открыл здесь дискотеку "Русское диско". И вскоре начал писать - сразу по-немецки. Первая книга так и называлась: "Русское диско". Вторая, ставшая одним из главных немецких бестселлеров, - "Тру-ла-ла", по названию одной популярной немецкой песенки. Каменев пишет с очень выигрышной позиции - приезжего, наблюдающего за жизнью аборигенов. Немцам это страшно нравится - они чувствуют себя как на аттракционе, где по стенам развешаны кривые зеркала.

- А переводную русскую литературу вы не публикуете?

- Публикуем, но только классику. Хотя нет, мы издаем одну современную писательницу, ее зовут Людмила Улицкая, - пожалуй, это один из немногих российских авторов, соответствующих европейскому стилю.

Я говорю о стиле, основанном на традициях. Даже молодые писатели, которых я упоминал, всегда пишут с оглядкой на традицию. Мы считаем так: если ты не знаком с пьесами Шекспира, ты не напишешь и постмодернистский роман.