О Бедствиях, уже испытанных

Александр Привалов
11 ноября 2002, 00:00

По данным МВД, "в массовых мероприятиях, посвященных 85-й годовщине октябрьской революции, приняли участие 317,9 тысяч человек". Это чуть больше двух промилле населения страны. Не густо - хотя, конечно, и совсем не мало. Я подозреваю, что в заметной степени умеренность манифестаций объясняется серостью ее вождей - за что им отдельное спасибо.

Выступая на митинге в Москве, Г. А. Зюганов заявил, что у КПРФ есть свой путь вывода страны из кризиса и что этот вывод "невозможен без идей Великого Октября и без возрождения русского духа". Геннадий Андреевич не опасался, что его освищут, - среди завсегдатаев коммунистических митингов мало кто знает, что идеи Великого Октября (то есть мировой революции: "это чтобы в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем") ни под каким давлением не загонишь в один флакон с возрождением русского духа. Впрочем, и вне круга ностальгически настроенных пенсионеров об этом уже почти никто не знает, да и знать не хочет.

Возможно, оно и к лучшему. Подробности иной раз только сбивают с правильных мыслей. Так, в течение многих лет с приближением 7 ноября непременно раздавались предложения праздник этот совершенно похерить за имманентную фальшивость: мол, никакой Великой-то октябрьской революции отродясь не бывало - большевики, мол, и сами первое время говорили об октябрьском перевороте - и только потом стали пальцы гнуть: революция! - а там уже и великая революция!.. В этом году я таких речей, кажется, уже не слышал - и это хорошо. Потому что революция может быть или не быть фальшивой, праздник все равно - самый настоящий. И не имеет он к этой самой революции почти никакого отношения.

Дело в том, что без малого за полвека до - великого ли, невеликого ли - октября 1917 года неизбежность появления в русском календаре именно такого праздника безукоризненно точно предсказал величайший знаток нашего государственного устройства М. Е. Салтыков. Повествуя о систематическом бреде своего Угрюм-Бурчеева, старик пророчествовал: "Праздников два: один весною, немедленно после таянья снегов, называется 'Праздником неуклонности' и служит приготовлением к предстоящим бедствиям; другой - осенью, называется 'Праздником предержащих властей' и посвящается воспоминаниям о бедствиях, уже испытанных (курсив, естественно, мой. - А. П.). От будней эти праздники отличаются только усиленным упражнением в маршировке". Так что можно переименовать Первомай (некогда - День солидарности трудящихся) в День весны и труда, а годовщину Октября - в День согласия и примирения; можно - как-нибудь иначе (что, без сомнения, еще не раз будет сделано); но истинный смысл этих праздников пребудет неизменным, ибо написан нам на роду.

(Замечу кстати: терпеть не могу нередких ныне антищедринских речей - не от большого ума они ведутся. А если кто поумнее, он в подобной ереси неизменно потом раскаивается. Вспомнить хоть В. В. Розанова: уж чего он только о Михал Евграфыче не писал! Но когда - в том самом 1917 году - ухватило кота поперек живота, разговор пошел другой: "Целую жизнь я отрицал тебя в каком-то ужасе, но ты предстал мне теперь в своей полной истине. Щедрин, беру тебя и благословляю".)

Возвращаясь к событиям 1917 года, нужно заметить: и вправду уже несколько странно не соглашаться с тем, что они были, и не примиряться - на восемьдесят шестом-то году! - с тем, что это страшное испытание было нам ниспослано. И то, что некая часть наших сограждан примиряется с Октябрем, на иной взгляд, чересчур восторженно, а другая часть продолжает его с запоздалой горячностью клеймить, не очень страшно. Куда огорчительнее другое.

Накануне праздника ВЦИОМ опрашивал народ, задав, между прочими, такой вопрос: представьте себе, что Октябрьская революция происходит на ваших глазах; что бы вы сделали? Ответы таковы: постарались бы переждать это время, не участвовать в событиях - 28% опрошенных; активно поддержали бы большевиков - 23%; "кое в чем" сотрудничали бы с большевиками - 20%; уехали бы за рубеж - 16%; боролись бы против большевиков - 8%. Так вот, на мой взгляд, не 23 процента тут грустны - грустны восемь и шестнадцать. Это значит, что из тех наших сограждан, кто не желает и думать о сосуществовании с большевиками, сопротивляться им готова всего треть. И ведь смотрите: по данным ВЦИОМ, чем старше человек, тем чаще он заявляет о готовности поддержать большевиков; чем моложе, тем чаще он говорит о желании - нет, не бороться, но уехать. Точно так же, чем беднее живет человек, тем чаще он готов поддержать левый переворот; чем он обеспеченнее, тем больше он хочет - нет, не сопротивляться, а бежать.

Воля ваша, но эти результаты слишком хорошо сочетаются с волной крикливого пораженчества, так ярко прозвучавшего в связи с захватом заложников. Немедленно, немедленно пойти на требования боевиков - только так можно спасти людей! Даже не пытаться применить силу - иначе могут погибнуть люди! Как будто можно не понимать, что неотрывное следование таким принципам требует безоговорочной капитуляции перед любым агрессором... Вот и перед большевиками - гипотетическими, заметьте! - первая мысль - капитулировать. Драться? Да вы что! Во-первых, могут погибнуть люди. Во-вторых, у них - идея, а с идеей драться нельзя. Так что - решено: покориться или удрать. Куда удрать, милые? Вы думаете, они и во второй раз остановились бы в Бресте?

В общем, все утешение - в том, что большевики очень уж откровенно гипотетические: сравните два промилле, вышедшие в четверг на демонстрации, с двадцатью тремя процентами, пригрозившими поддержать мятеж. Ну а все надежды - на эти самые восемь процентов населения. Правда, ВЦИОМ предупреждает о погрешности в пределах 3,8% - так что этих людей может быть и немного больше. Или меньше.