Охота на тапочки

Всеволод Бродский
9 декабря 2002, 00:00

В фильме "Утро понедельника" с первых же кадров угадывается привычный стиль Отара Иоселиани: обаятельные и нелепые персонажи и незначительные события в неторопливом потоке жизни. Поток этот одинаков везде - будь то Италия, Франция или Грузия

Двадцать лет назад Отар Иоселиани, уставший бороться с советской цензурой, уехал во Францию и снял свой первый крупный фильм за пределами Грузии. Персонажи "Фаворитов Луны" (1984) - воры, проститутки, а также бедные, но веселые эмигранты-армяне - выглядели не обитателями парижского дна, а гражданами отдельного государства, какого-то идиллического острова, внезапно обнаружившегося посреди Европы. Такими же персонажами населял свои фильмы Иоселиани и впоследствии. Эксцентричные старухи-аристократки из "Охоты на бабочек", жизнерадостно спивающийся старик из "In vino veritas" - все они люди не от мира сего, причудливые фантомы, ничего общего не имеющие ни с французской, ни с какой-либо иной действительностью. В своем новом фильме "Утро понедельника" Иоселиани изобразил привычных еще со времен неореализма жителей рабочей окраины. Однако нового "Аккатоне" или "Похитителей велосипедов" не получилось. Неквалифицированных чернорабочих, пастухов и почтальонов, по уши завязших в непроходимом болоте повседневного быта, Иоселиани превратил в очередных полусказочных персонажей изобретенного им двадцать лет назад мира.

Жизнь в Венеции

Покормив кур и выкурив утреннюю пачку сигарет, сварщик Венсан забирается в разваливающийся автомобиль, оставляя домашние тапочки посреди двора. Вечером он вылезет из машины прямо в эти же тапочки. В промежутке между тапочками он будет бродить по родному химкомбинату, сваривая загадочные, неизвестно для чего предназначенные железные детали, тайком куря и ухаживая за девушкой-коллегой с помощью самодельной железной розы. Дома Венсан безуспешно пытается наладить контакт с малоразговорчивыми детьми, а также рисует идиллические пейзажи, пока не наступает время ежевечерней прочистки засорившегося желоба и смешного прыганья в постели с коровообразной женой. Жизнь выглядит набором маленьких симпатичных сюжетов - даже завод оказывается не бесчеловечным конвейером, как у кумира Иоселиани Чарли Чаплина в "Новых временах", а местом отправления сюрреалистических обрядов вроде непонятного переноса каких-то труб с места на место.

Вполне соответствуют Венсану и соседи, тоже соблюдающие забавные ежедневные ритуалы. Священник подглядывает за переодевающимися прихожанками в подзорную трубу, а потом принимает у них оптом исповедь, похожий на кузнечика почтальон вскрывает чужую корреспонденцию, состоящую из малограмотного любовного послания, толстый старик весело катается в инвалидном кресле, сердитый фермер - вылитый Муссолини - отпугивает дробовиком разноцветных цыган, принесших с собой зачем-то крокодила. Иоселиани вновь взялся за свою беспощадную человеческую комедию, внимательно надзирая за ходом дел во вверенной ему вселенной.

Сам Иоселиани не раз говорил, что остался жить и работать во Франции исключительно по причине владения языком. На самом же деле с этой страной он был связан изначально - трудно не заметить его связи с "новой волной", сильно, впрочем, прошедшейся и по всему советскому кинематографу 60-х. Именно в "новой волне" появились необязательный сюжет, работа с непрофессиональными актерами, объектив камеры как бесстрастный свидетель происходящего. Иоселиани, при всей его кавказской сентиментальности, тоже глядит на мир с бесстрастием киномеханика, склеивая воедино куски малосвязанных друг с другом жизней. Другое дело, что мир, фиксируемый Иоселиани, создан им самим. Режиссер становится своего рода genius loci, ангелом-хранителем своих персонажей, ведущим подробную хронику их жизни.

Неслучайно Иоселиани знает о них значительно больше, чем говорит. Похоже, о том же Венсане можно было легко снять еще один фильм, приквел "Утра понедельника", - как о докторе Ганнибале Лектере или Анакине Скайуокере. За ежедневными радостями скромного пролетария явно стоит совсем иная жизнь. Словно он специально заслан в мир рабочей окраины с какой-то неведомой целью. Недаром Венсан с такой легкостью из него вырывается, утром очередного понедельника посылая к черту завод, семью и тапочки и отправляясь в некое волшебное таинственное путешествие. По пути ему встречаются персонажи, непонятно как затесавшиеся в историю о романтичном сварщике: богатый отец-аристократ, старый друг-трансвестит, воспитывающий громадных крыс и работающий сортирной смотрительницей, опереточные казаки в черкесках и газырях, распевающие русские народные песни в стиле грузинского застольного творчества. В конце концов Венсан оказывается и вовсе в Венеции - ходит по Понте-деи-Соспири и площади Сан-Марко, разглядывает Большой канал. Тут-то и происходит обратное превращение - в картинке из путеводителя обнаруживается все тот же иоселианиевский мир, в котором маленькие смешные люди поддерживают жизнь с помощью маленьких смешных ритуалов. Престарелый маркиз (в искусном исполнении самого Иоселиани) нелепо изображает старорежимного аристократа, дружелюбные работяги ходят на все тот же завод (только "Не курить" на воротах теперь написано на итальянском), а по вечерам взбираются на крышу и рассуждают о подлинном духе Венеции. Венсан возвращается домой, надевает любимые тапочки и вновь берется за засоренный желоб и сварочный аппарат.

Жизнь - это ритуал

Сам Иоселиани говорит, что снял картину о тщете всего сущего и бессмысленности поисков свободы. Своего героя он послал в мир для выяснения подлинной его природы, и повсюду тот обнаружил один и тот же самовоспроизводящийся конвейер. Зрителю со стороны, впрочем, кажется, что дело тут вовсе не в метафизических исканиях. Кино для Иоселиани - такой же привычный, слегка надоевший, но все равно любимый ритуал, как надевание тапочек - для его персонажа. Фильм за фильмом он воспроизводит один и тот же вялотекущий поток жизни, вместо актеров снимая себя, своих друзей, а на этот раз еще и своего внука. Многим кажется, что во Францию режиссер вывез с собой плотно упакованную в воспоминания Грузию, которую он теперь воспроизводит со страшной ностальгической силой в новых декорациях. На самом деле та Грузия была столь же условна, как теперь Париж и Венеция. Химкомбинат в "Утре понедельника" мало чем отличается от винодельческого заводика в дебютном "Листопаде" 1966 года - он столь же, как ни странно, уютен и домашен. Иоселиани очень повезло: во-первых, его мир никак не связан с географией, что позволило режиссеру из кумира советской оттепели превратиться в мэтра европейского кино. А во-вторых, он прекрасно совпадает со своими персонажами. Похоже, для него, как и для Венсана, жизнь - осмысленное повторение одних и тех же движений.