Иван и Алеша Карамазовы

Алексей Козырев
27 января 2003, 00:00

Владимир Соловьев для русской философии сделал то же, что Александр Пушкин - для русской литературы: он был первым профессиональным российским философом и основателем национальной философской традиции

Шестнадцатого января (29 января по новому стилю) 1853 года в Москве на Остоженке в семье университетского профессора, автора 29-томной Истории России Сергея Михайловича Соловьева родился сын Владимир. Ему было суждено стать одним из самых знаменитых людей в русской культуре XIX века, первым - и по счету, и по значению - российским философом.

Отец Серебряного века

К моменту явления Владимира Соловьева философия таилась в духовных академиях и дворянских усадьбах. Было общепризнано, что изучать логику и метафизику полезно для будущих священнослужителей. В университетах ее то запрещали, то снова разрешали - "польза от нее сомнительна, а вред бесспорен". Нашей философией стала литература. На худой конец литературная критика. Белинский и Писарев уверенно объясняли на страницах русской периодики, "что такое хорошо и что такое плохо". Читая все это, формировалась русская интеллигенция. Общество увлекалось вульгарным материализмом, процветала базаровщина.

Соловьев начал печататься, когда Достоевский завершал свой творческий путь, Толстой - цикл своего романного творчества, становясь учителем жизни. На страницах "Русского вестника" параллельно выходили "Братья Карамазовы" и соловьевская докторская диссертация "Критика отвлеченных начал". Достоевский разглядел в юном Соловьеве неординарную личность, приблизил его к себе, ездил с ним вместе к старцам в Оптину пустынь. Черты Соловьева нашли отражение сразу в двух Карамазовых - Алеше и Иване. В поучениях старца Зосимы слышится голос юного мыслителя, видна проблематика его "Чтений о Богочеловечестве". Несколько позднее вокруг Соловьева собралась "целая плантация" философов, при его ближайшем участии возникли первые в России философское общество и философский журнал.

Получив от прожившего всего 47 лет Владимира Соловьева мощный творческий импульс, русская философия шла семимильными шагами. Серебряный век, который весь, по выражению нынешнего философа Владимира Малявина, вышел из Соловьева, дает нам такое интеллектуальное кипение, которому позавидовала бы любая национальная культура. С русской философией начинает происходить то, что в середине XIX века происходило с музыкой и литературой: она не только осваивает мировые вершины, она приобретает свой неповторимый колорит и неподражательную гениальность. "До неистового цветенья оставалось лишь раз вздохнуть", - писала Ахматова. Доцветать прекрасному первоцвету пришлось уже за рубежом.

Сотрудничество с Богом

В знаменитой лекции, прочитанной в Петербургском университете в 1880 году, Соловьев возвестил о том, что "время сугубо теоретического развития философии завершено". Сам того не подозревая, Соловьев повторил этой своей сентенцией один из тезисов Маркса о Фейербахе: раньше философы только объясняли мир, теперь задача состоит в том, чтобы его переделать. Конечно, Соловьев вовсе не предполагал что очень скоро "весь мир насилья мы разрушим".

Как религиозный мыслитель он видел задачу философии в том, чтобы призвать человека к соработничеству с Богом, чтобы поднять молящегося человека с колен, сделать его активным делателем истории, но не дерзающим на подмену Бога сверхчеловеком. Философия должна была, по замыслу Соловьева, "оправдать" Добро в мире, показать возможность его победы над злом. Он чаял, что такое окончательное торжество Добра произойдет в богочеловеческом финале истории, когда раскроются и станут лживыми все эрзацы, "поддельное добро", творимое "во имя свое" социалистами, гуманистами и филантропами всех мастей (именно таково было дело антихриста, широкими мазками нарисованного в "Краткой повести об антихристе", философском завещании Соловьева). Но эта мечта отнюдь не исключает того, что и теперь надо "выносить сор из избы", стараться умножать справедливость в частных фактах истории. И вот именно это Соловьев и делал своей публицистикой, приравнивая свое перо не к штыку, но к трудничеству монастырского послушника.

Он искал реального дела в истории. Начал с идеи соединения церквей - православия и католичества, потому что в этом ему виделся первый шаг к осуществлению человеческого братства. Затем на первый план выходит для него борьба за свободу совести. Он критикует псевдославянофилов, их народопоклонничество и противоположное ему духовное крепостничество, видящее в народе серую бессмысленную массу. Вступает в полемику с "зоологическим национализмом", призывающим поклониться нации за сам факт ее наличия. Вместе с Львом Толстым подписывает воззвание, требующее принять меры против голода в Поволжье, протестует против введения черты оседлости для евреев. Таковы были лишь некоторые темы соловьевских выступлений, которыми снискал он славу либерального мыслителя.

Либерализм Соловьева есть продолжение христианской гуманности и либеральности ранних славянофилов, а славянофилы видели основание гражданских свобод и прав личности в духе и вере. Как писал русский правовед П. И. Новгородцев, Соловьев основал целую линию в русской философии права, оставив не так много специальных работ о праве. Для него право и государство легализовались не автохтонной волей народа, дарующей и санкционирующей власть, а теми ценностями, которые эта власть и это право усматривает и защищает. Именно ценности, а не материальное производство оказываются здесь базисным началом истории.

Заповеди и грехи

Не стоит надеяться, что возвращение Соловьева и чтение нами его книг прибавит нам политического уменья или враз сделает политиков нравственными. Вопрос о соотношении политики и морали - один из основных в этике Соловьева. Он не нов, ставил его еще Аристотель. С тех пор политика не стала нравственнее.

Но это не означает, что вопрос тем самым снимается автоматически. Ведь не отменяется же понятие морали и требования морального долга в жизни человека в зависимости от того, против какой заповеди и как часто он грешит. Книги Соловьева - не пособия по софистике или связям с общественностью. Это книги по философии, и цель их чтения - не ловкость, но умность. Политико-правовой дискурс Соловьева и сегодня насущно вторгается в нашу жизнь в таких, например, вопросах, как вопрос о смертной казни и ее применимости в цивилизованном обществе. Соловьев был убежденным противником смертной казни как меры наказания и даже выступил с призывом к Александру III помиловать убивших его отца народовольцев во имя христианского милосердия. Призыв этот не был понят, и на Соловьева были наложены санкции, впрочем, весьма либеральные. Страницы с аргументами против смертной казни должны были войти уже в его докторскую диссертацию, однако были сняты из окончательного текста и ждали конца 90-х годов, когда Соловьев вновь вернулся к этому вопросу.

По словам его коллеги по цеху философов Льва Лопатина, Владимир Соловьев был первым, кто начал в России "писать не о чужих мнениях по вопросам философии, а о самих этих вопросах и стал решать их по существу". Позже, в эмиграции, о. Василий Зеньковский написал в своей истории, что Соловьев поставил перед русским философским сознанием все ключевые проблемы, но многим из них дал неправильное решение.

В спорах о ценности соловьевской метафизики проходил ХХ век. Так, многие из безоглядно увлекавшихся идеями Соловьева и даже пришедшие в Церковь благодаря чтению его книг вскоре духовно "переросли" Соловьева и стали пенять ему на нецерковные источники его философии. Критика Соловьева является зеркалом критики русской религиозной философии вообще. Одних не устраивает повышенная степень личной свободы мыслителя по отношению к православной традиции, явно выраженная экуменическая тенденция. Другим, напротив, претит детерминизм в философии истории, с необходимостью стремящейся к богочеловечеству, они считают это инверсией марксистского детерминизма, ведущего человечество в коммунистический рай. Третьи отказывают метафизике Соловьева в самобытности, сводя ее к влиянию Шеллинга или Гегеля (точно так же можно свести ее исток к кому угодно, ведь сам принцип "критики отвлеченных начал" предполагал творческое использование тех элементов, которые Соловьеву представлялись истинными в системах его предшественников). Четвертые, и их большинство, находят "русскую идею" Соловьева недостаточно русской, обвиняют его в космополитизме и либерализме, не могут простить Соловьеву резкого тона его полемики с консерваторами и патриотами.

Пророк и Отечество

В годы, когда образовалась многочисленная русская диаспора за рубежом, Соловьев был своеобразной визитной карточкой, с которой русские студенты и молодые приват-доценты входили в европейские университеты. Огромное количество диссертаций о Соловьеве защищено почти на всех европейских языках. Александр Кожевников, защитивший в 1926 году работу о соловьевской метафизике в Гейдельберге у К. Ясперса, признанного мэтра экзистенциализма, стал спустя несколько лет крупным европейским философом А. Кожевом, введшим французов в гегелевскую феноменологию духа, а затем превратился в крупного французского политика в ранге министра.

Стараниями русских изгнанников нам удалось передать Европе представление о масштабе фигуры Соловьева. Соловьев и Бердяев, как и Толстой и Достоевский, - непременные атрибуты познаний европейца о русской духовной культуре. Недавно в Бельгии вышел 12-й том энциклопедии "Европейское литературное наследие", в котором представлению Соловьева (статья о нем и переводы фрагментов его текстов) уделено столько же места, сколько аналогичному представлению его германского современника Ф. Ницше. В Германии Л. Мюллером издано полное собрание сочинений Соловьева, уровень которого пока не превзойден в России. В Голландии, в Нимегене, работает постоянно действующий соловьевский семинар, весьма неплохо финансируемый правительством этой страны. Имя Соловьева встречается в официальных документах Католической церкви, апостольских посланиях Иоанна Павла II. У нас же, как водится, нет пророка в своем отечестве.

Справедливости ради следует сказать, что книги Соловьева постепенно занимают место на книжных полках. Отнюдь не только специализированные философские издательства с удовольствием переиздают массовыми тиражами "Три разговора" и "Чтения о Богочеловечестве", "Смысл любви" и "Оправдание добра". Вышли три первых тома академического полного собрания сочинений, издающегося на уровне современной науки, с обширными комментариями и критическим аппаратом. Рассчитанное на 20 томов издание рискует растянуться на долгие годы.

И все же долг общества перед памятью Соловьева не отдан сполна. В Белграде есть улица Соловьева, в Москве нет такой улицы. На доме, где он родился, висит мемориальная доска, свидетельствующая о посещении Ильича. Церковь, где он крещен, снесена. А чуть поодаль, с тоской взирая на вновь отстроенный Храм Христа Спасителя, притулился совсем другой философ - Фридрих Энгельс.

Одно из своих стихотворений Соловьев заключает словами: "Русь! в предвиденье высоком ты мыслью гордой занята; Каким ты хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?" Великой державой деспотии, насилия, подавления - или великой духовной силой? "Новое время как будто не создало ересей, подобных ересям первых веков христианства, оно было равнодушно к вопросам догматическим. И все-таки оно создало одну великую ересь, ересь гуманизма, которая возможна лишь внутри христианского мира, ересь религиозной антропологии. Все ереси оставили какую-нибудь важную и в церковном сознании не разрешенную проблему, хотя и давали ложный ответ на эту проблему, и ереси всегда вызывали творческое движение церковной мысли, в котором проблемы находили положительное разрешение. Правда о человеке и его творческом призвании в мире еще не была раскрыта до конца в христианстве, и это вызвало свободное самоутверждение человека в новой истории. Это также есть вопрос о христианской культуре и христианском обществе. Вл. Соловьев очень много сделал для постановки религиозного вопроса о человеке и человечестве, хотя не всегда верно его решал. Он был один из тех, которые верили в пророческую сторону христианства, и уготовил положительное разрешение проблемы религиозной антропологии"
Николай Бердяев