Красные дьяволята

Юлия Вишневецкая
3 марта 2003, 00:00

В отечественную литературу пришло новое поколение. Двадцатилетние писатели сбрасывают с парохода современности недавних кумиров - Пелевина и Сорокина. Объявив своим главным врагом постмодернизм, они рядятся в красноармейскую шинель и декларируют возвращение к реализму

В литературную жизнь рвутся писатели-дебютанты, они все агрессивнее отвоевывают себе жизненное пространство. Книжки двадцатилетних прозаиков номинируются на престижную премию "Национальный бестселлер", выходят массовыми тиражами, вызывают шок у критиков. Только что издательство ОГИ выпустило сборник "Война и мир-2001", закончив этим серию публикаций по итогам конкурса "Дебют" 2001 года. Опубликованы практически все авторы, вошедшие в официальный шорт-лист "нового поколения" литературы. Кроме того, в разных издательствах вышли книги лауреатов 2002 года - B>Сергея Шаргунова, Сергея Сакина, Павла Тетерского, Антона Фридлянда. Теперь уже можно говорить о приходе в литературу нового поколения писателей, детство которых пришлось на перестройку, а юность - на послекризисное время. На смену интеллектуальным играм 90-х приходит литература, пропагандирующая "новый реализм". Поколение 90-х пресытилось бесконечными языковыми экспериментами и попытками разыскать в повседневности потаенный мифологический подтекст. Уходить от реальности уже неинтересно: интеллектуальным десертам Пелевина, Сорокина и Татьяны Толстой новомодная литература предпочитает черный хлеб натурализма. Поколение 90-х пришло в литературу с целью утвердить "новую искренность", ставшую чуть ли не основным художественным критерием: не столь важно уметь писать, главное - устранить эстетический барьер между литературой и действительностью, общаться с миром напрямую, без посредников в виде разнообразных культурных накоплений.

Дневник наблюдений


Гаррос-Евдокимов: Большая часть носа готовно вмялась, но под переносицей остался твердый треугольничек кости. По нему пришлось дважды врезать прицельно, и со вторым ударом вместе с носовой костью внутрь черепа провалилось все, что располагалось между выходной дырой во лбу и глазницами.

Новая мода сделала имя писателям, чье творчество еще недавно, скорее всего, прошло бы незамеченным. Лет пять назад Ирина Денежкина - двадцатилетняя дебютантка из Екатеринбурга - удостоилась бы в лучшем случае одноразовой публикации в каком-нибудь толстом журнале. Между тем в прошлом году ее сборник рассказов "Дай мне!" чуть не получил премию "Национальный бестселлер" (в итоге Денежкину обошел Проханов со своим скандальным "Господином Гексогеном").

Публике Денежкина была представлена как оголтелая феминистка и провокаторша - но оказалось, что эпатажа в ней не больше, чем в Дюймовочке. В свои двадцать лет она еще совсем подросток, и ее книжка - стандартный девичий дневник. Особенных рассуждений нет, зато есть пересказ незамысловатых эротических приключений да сплетни про знакомых. В сборнике, выпущенном издательством "Лимбус-пресс", одиннадцать рассказов, но где кончается один, а начинается другой - непонятно. Все сливается в общую тинейджерскую вечеринку с невнятными любовными признаниями ("Зайка, что я? Я тебя люблю! Люблю... Давно, еще с приезда... Зайка..."), зато вполне внятными сексуальными сценками. Если вдруг рассказы Денежкиной и станут основой нового литературного течения, то исключительно по неведению: она просто не знает других. Как не знает даже своих непосредственных литературных предшественников: напрасно критики сравнивали ее с Франсуазой Саган, в первых же интервью Денежкиной выяснилось, что это имя ей совершенно неизвестно. Вот только непонятно, будет ли Денежкина вообще писать, когда наконец разберется в том, кто кого хочет затащить под ближайший кустик. Обычно девушки рано или поздно прекращают вести дневники.


Сергей Сакин и Павел Тетерский: Интересно, можно ли считать грехом наше воровство?! мы же воруем ради поддержания жизни в организмах! Но отрицать, что это доставляет нам удовольствие, - глупо.

Похожее ощущение стихийной непосредственности возникает и от романа Сергея Сакина и Павла Тетерского "Больше Бена". Это тоже дневник - только персонаж из иной социальной среды: два русских балбеса бродят по Лондону, воруют виски в супермаркетах, торгуют ворованными мобильниками, ночуют в аэропорту и, перебивая друг друга, записывают впечатления от вышеперечисленного. Себя они называют подонками, негров - макаками, женщин - чиксами, ну и так далее. Все это вполне беззлобно, даже скорее доброжелательно, в спокойном наблюдательном ритме. Казалось бы, такие персонажи не должны вызывать симпатию: слишком много в них очевидно чужого для всех - и откровенно маргинальный образ жизни, и отчетливый шовинизм, и непонятный посторонним язык. Для авторов и их персонажей - Спайкера и Собакки - все это явно никакой не эпатаж, а нормальное восприятие действительности. Именно поэтому, скорее всего, роман Сакина и Тетерского и получил премию "Дебют-2001": подробный репортаж с лондонского дна - отличный образчик новейших литературных тенденций.

Дети райка

Впрочем, "новая искренность" - это не только псевдодокументальный жанр. Молодые писатели не ограничиваются бытописанием: они стремятся не просто отобразить реальность, затерявшуюся в постмодернистских играх 90-х, но и преобразить ее, дав ей новый язык, новую мораль и новое содержание. В литературу пришли актуальные мальчики и девочки с холодными головами и горячими сердцами, компенсирующие издержки либерального образования: они пишут про чекистов и партизан, называют своими героями Розу Люксембург и Че Гевару и поносят буржуазные ценности. В их понимании постмодернизм заразил не только литературу, но и всю эпоху 90-х, которая тоже нуждается в коренной переработке. Один из лидеров нового литературного поколения - Сергей Шаргунов, выигравший две тысячи долларов на конкурсе "Дебют-2002" и немедленно передавший их своему кумиру Эдуарду Лимонову.


Денис Осокин: У Наташи Пикеевой жили ангелы. Неудивительно - у такой девушки, как она, ангелов всегда полный дом. После революции ангелов в Наташином доме прибавилось, а в небе летали большевики с красными повязками. У Наташи был даже любимый большевик, он пролетал за ее окнами и крепко ругался, но Наташа знала - он хороший человек.

Как Денежкина и Сакин-Тетерский, двадцатитрехлетний Шаргунов пишет исключительно о себе и от первого лица. Он точно так же гнушается сложных стилистических построений, предпочитая им самые незамысловатые слова, порой вообще изъясняясь междометиями: "Все говорят: литература, литература... Крик 'ура!' - это я понимаю, искусство" - здесь Шаргунов нечаянно вторит Веничке Ерофееву, но в отличие от последнего опровергает традиционные ценности всерьез. Его новый роман так и называется: "Ура!". Шаргунов свято верит, что своим примером и творческим потенциалом он поведет за собой других, и тогда обязательно наступит новая эпоха: "Сгинет наваждение алкоголя, наркотиков, распад остановится. Я ведь наступательная железная личность, буду качать мышцы. Курить уже бросил". В декабрьском номере журнала "Новый мир" за 2001 год можно найти эссе Шаргунова "Отрицание траура". Пафосный, бессвязный, плохо написанный манифест "нового реализма" преследует одну цель - разгромить и объявить несовременными писателей поколения 90-х: "Постмодернисты - чем дальше, тем больше, - оборачиваются не очистительной силой, а литературоведческим безвредно хихикающим кружком. По интересам этот кружок - сверхархаичен. А как же? Если то, что вы пародируете, - устарело, то ваша пародия - вдвое архаичнее". Ради низвержения постмодернистского господства Шаргунов готов пойти на любые жертвы: он и правда бросит курить, будет качать мышцы и построит здоровую ячейку общества, лишь бы не быть похожим на Сорокина и Пелевина.


Ирина Денежкина: Олег и Светка сидели и молчали. Светка смотрела на Олега, а он в окно, на клен. Светка думала, что лучше бы она дала Олегу. Но Олегу не надо.

С парохода современности новые футуристы сбрасывают не только недавних кумиров. Порой кажется, что у двадцатилетних дебютантов вообще нет никаких культурных ориентиров: они работают в одиночку, друг с другом практически не общаются и никого не считают своими учителями. Однако на самом деле молодые писатели существуют не в вакууме, а в очень плотном контексте современной массовой культуры. Сознательно или бессознательно, они воспроизводят в своих текстах стилистику кинематографа, телевизионных шоу, рекламных роликов. Сергей Шаргунов в своем манифесте это фактически признает: "В глупых бульварных романчиках (в этой наскальной живописи) и то больше свежести! Вот и Акунин затерялся бы - ну да, интеллигентный гладкий слог, - если бы не детективная форма, которая освежает его тексты и даже как-то облагораживает". Такое же облагораживающее воздействие оказывают на современную литературу компьютерные игры и голливудские боевики. Современный автор точно знает, как вызвать у человека безотказный читательский рефлекс, умело выстраивая сюжет по образцу какого-нибудь блокбастера или многоуровневой игры. Вот, например, в книге Гаррос-Евдокимова "[Голово]ломка" (издательство "Лимбус-пресс") главный герой постоянно удерживает на себе внимание читателя: убивает своего начальника, попадает в рабство к охраннику, его тоже убивает, прячет труп... А после бродит по лабиринтам улиц и в порывах классовой ненависти мочит всех подряд, по пути приобретая профессионализм, запасаясь оружием и жизненной энергией. Некоторое время читатель за него искренне переживает. А потом понимает, что все это - просто стилизация под компьютерную стрелялку. "[Голово]ломка" написана ярким, рубленым языком - временами разговорным, временами публицистическим. Замысловатая матерщина перемежается простенькими англицизмами. Читать такие книжки просто, как играть в Quake. Правда, и ощущение после этого остается похожее: легкое чувство усталости, опустошенности и потраченного времени.

Красный молот


Ксения Букша: Она готова была и на одиночку, и на лагеря, и даже на пытки, и даже на казни. Если не сделаю, думала она, ничего - буду считать себя ничтожеством!

В толпе создателей компьютерных супергероев и угрюмых чекистов нелегко вычленить просто писателей, заинтересованных в качественных текстах. Еще сложнее обнаружить тех, у кого это действительно получается. И все же несколько имен стоит назвать.

Питерская студентка Ксения Букша родилась в 1983 году, то есть она еще младше Ирины Денежкиной. Первые ее тексты, изданные малыми тиражами несколько лет назад, поначалу были сочтены литературной мистификацией - слишком хорошо написаны. Повесть "Аленка-Партизанка" (она только что вышла в "Амфоре") наполнена все тем же общим революционным настроением, однако в ней нет ни нравоучительного пафоса, ни подросткового радикализма. Букша создает до предела условную и абсурдную модель общественного переворота в несуществующем государстве со столицей в Константинополе. Граждане этой гротескной страны больше всего похожи на глуповцев Салтыкова-Щедрина: "Каждую пятницу Прокурор должен был подниматься на балкончик и держать краткую речь к народу. Если речь народу не нравилась, народ мог приказать Прокурору сию же минуту прыгнуть с балкончика вниз, на булыжную площадь. В течение пяти веков существования Вольного Города только два прокурора умерли своей смертью: один был великий дипломат и всеобщий любимец, а другой выжил после падения". Пародийно изображая традиционный конфликт между гражданским долгом и человеческим чувством, автор не строит иллюзий по поводу возможности переустройства мира: "Они - палачи, а мы с ними боремся. Больше, увы, различий не нахожу. Возьмем власть - поменяемся с ними ролями", - весело говорит главная героиня. Революция для нее - прежде всего процесс, происходящий сам собой и противоположный унылой и безнадежной стагнации. В этом процессе Аленка непременно должна принимать участие, как сама Ксения Букша участвует в процессе литературном - неважно, в какой компании и под какими лозунгами, в одиночку или в общем пассионарном потоке - лишь бы двигаться, не останавливаться, не застыть на одном месте.

Похоже, что и для Букши, и для ее литературных сверстников революционная ориентация - скорее все-таки поза, чем политическое убеждение. В отличие от своих не менее радикальных предшественников Лимонова и Проханова они не настаивают на необходимости настоящей диктатуры пролетариата. Их скорее привлекает внешняя, эстетическая составляющая анархизма. Молодая литература только рядится в красноармейскую шинель: за революционными декорациями на самом деле стоит острое желание перемен. Наиболее яркий тому пример - из упомянутого выше сборника "Война и мир-2001". Он открывается собранием миниатюр Дениса Осокина "Ангелы и революция", написанных якобы в 1923 году. Рассказчик, утверждающий, что работает в вятском ЧК, описывает жизнь гимназисток и чекистов, молодых рабочих и бесстыжих дачников. Но все это в легкомысленно-водевильном изложении:


Сергей Шаргунов: Сгинет наваждение алкоголя, наркотиков, распад остановится. Я ведь наступательная железная личность, буду качать мышцы. Курить уже бросил.
"'Изверг молодого рабочего, горячий и огромный, разобьет все папенькины окна, опрокинет маменькино канапе, огреет по уху братца, напугает до ужаса сестру, которая - Ах! - запомнит его на всю жизнь, раздавит кота-евнуха, найдет меня в моей комнате, толкнет в живот, порвет кружево, подденет, насадит на гайку и унесет отсюда - боже, боже, приведи! Он бешеный, красный молот. Да, да - я социалистка. Да здравствует пролетариат. А папенька сволочь. Ненавижу буржуя'. Так думала Валя, дочь главного инженера, в своей комнате в 11 часов утра".

Осокину удалось и уловить главную тенденцию молодежной культуры, и посмеяться над ней. О горячем и бешеном молоте думает не только Валя. Нынешним молодым писателям в мечтах тоже является некий абстрактный пролетарий, который избавит их от постылого постмодернистского быта папеньки с маменькой, то бишь Сорокина с Татьяной Толстой, и отведет к сверкающим высотам новой, искренней и чистой прозы. Туда, где живут сексуально озабоченные пэтэушницы, магазинные воришки и бросившие курить национал-большевики.