Служба спасения живых мертвецов

28 апреля 2003, 00:00

В российский прокат вышел последний фильм Александра Сокурова "Русский ковчег". По давней сокуровской привычке - много позже мировой премьеры. Вот уже год "Ковчег" с успехом прокатывается по всему миру. Только в США он заработал полтора миллиона долларов, что весьма неплохо для любого авторского кино, а уж для российского тем более. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Сокуров нашел беспроигрышный маркетинговый ход. В тело авторского кино он вшил своеобразную торпеду - исторический эпос со всеми приметами жанра: пафосностью, крупномасштабностью и неизбежной лживостью.

Кино, несмотря на свою более чем столетнюю биографию, до сих пор чувствует себя новым видом искусства, отчего порой испытывает комплекс парвеню. Воссоздание истории для него - способ укорениться в культуре, то же самое, что женитьба на аристократке для какого-нибудь поддельного князя Голицына. Демонстрируя эпохи, которые оно не застало, кино создает иллюзию своей прочной связанности с прошлым. Недаром чуть ли не любое национальное кино начинается с исторического эпоса: в Америке им стало "Рождение нации", в Европе - "Жанна д`Арк" Жоржа Мельеса.

Новому российскому кино подобного эпоса отчаянно не хватает. Немногие попытки его создать проваливаются с пугающим постоянством: результатом оказываются либо бессмысленные приключения бородатых ермаков, либо элементарная олеография для заморского употребления вроде михалковского "Сибирского цирюльника". Нынешние режиссеры с тоской вспоминают Бондарчука, автора чуть ли не главного хита советского кинематографа - "Война и мир". Фильм из четырех частей, по чудовищности масштабов сравнимый разве что со "Звездными войнами", получил "Оскара" в 1969 году и с бешеным успехом прокатывался в Америке. Теперь новым Бондарчуком решил стать Сокуров, которого на Западе воспринимают как главного кинорежиссера постсоветской России.

По Эрмитажу перемещается двухтысячная массовка в костюмах разнообразных эпох. Вслед за гусарами, императрицами и персидскими послами следует безымянный иностранец, по всем приметам - маркиз де Кюстин, известный критик российского самодержавия. За маркизом - персонаж по имени Странник, он же, собственно, сам Сокуров, невидимый зрителю, зато время от времени комментирующий происходящее. Вся эта сложносоставная процессия дефилирует по залам Эрмитажа, то с чрезмерным старанием разглядывая живопись, то проваливаясь в разнообразные эпохи. В одной комнате издевается над боярами Петр Великий, в другой мирно пьет чай Николай Кровавый, в третьей придворные отплясывают мазурку, между ними бродит мучимый ревностью Пушкин, а развеселый Дантес ловит в свои сети Натали. Время спятило и потеряло свою последовательность. Триста лет уместились в нескольких соседних комнатах.

А весь фильм - в один-единственный кадр длиной в полтора часа. Фильм снят единым планом, в режиме реального времени. Однако дело не в том, что Сокуров решил отменить профессию монтажера. Во-первых, время, нарушившее привычный ход, не нуждается в монтажных склейках. Во-вторых, зритель начинает воспринимать объектив камеры как собственные глаза - и сам проваливается в ожившее прошлое.

После чего обнаруживает, что лучше бы он этого не делал. Сокуров не оживил российскую историю - он наделил ее псевдожизнью и заставил плясать на балу мертвецов под мазурку Глинки. Прошлое у Сокурова превратилось в оживший театр восковых фигур, где движутся на шарнирах манекены императоров, фельдмаршалов и придворных. На своем ковчеге Сокуров решил спасти от забвения и вывезти в безопасное пространство исторического эпоса главные российские ценности. Ими оказались эполеты, золотое шитье на мундирах и пушистые усы Николая Второго. Для американского проката этого достаточно. Для национального эпоса - маловато.