Ненужный спасательный круг

Сыграв важную роль в смягчении негативных последствий кризисного падения производства, неформальный характер российского рынка труда сегодня начинает препятствовать экономическому росту

По прошествии десяти лет экономических реформ можно говорить о формировании специфической модели российского рынка труда. Эта модель не конструировалась "сверху", по заранее составленному плану. Она складывалась спонтанно, под воздействием решений, которые принимали независимо друг от друга власти, предприниматели и работники.

Набор нестандартных реакций

С начала 90-х годов Россия вслед за другими реформируемыми экономиками Центральной и Восточной Европы включилась в "импортирование" стандартного набора институтов: была законодательно установлена минимальная зарплата, создана система страхования по безработице, легализована забастовочная деятельность, сформирована сложная многоступенчатая система коллективных переговоров, установлены налоги на фонд оплаты труда, внедрена политика налогового ограничения доходов, предпринимались попытки индексации заработной платы и т. д. Ожидалось, что в России рынок труда будет функционировать примерно так же, как рынки труда в других постсоциалистических странах, раньше вступивших на путь реформ. Правда, учитывая, что трансформационный кризис оказался более глубоким, можно было предполагать, что масштаб и острота проблем окажутся иными: "сброс" предприятиями рабочей силы - активнее, безработица - выше, трудовые конфликты - многочисленнее, инфляционное давление издержек на рабочую силу - сильнее. Однако этого не произошло.

Занятость в российской экономике оказалась на удивление устойчивой и не слишком чувствительной к шокам переходного периода. За все пореформенное время ее падение составило 12-14% и было явно непропорционально масштабам сокращения ВВП, которое, по официальным оценкам, достигало 40% в нижней точке кризиса. В большинстве стран ЦВЕ картина была иной: между темпами сокращения занятости и темпами экономического спада поддерживался относительный паритет; число занятых уменьшилось там на 20-25% при сравнимой или даже меньшей величине падения ВВП.

Несмотря на большую глубину и продолжительность переходного кризиса, рост безработицы в России был выражен слабее и носил менее "взрывной" характер, растянувшись на достаточно длительный период. Лишь на шестом году рыночных реформ страна перешагнула десятипроцентный рубеж, достигнув того уровня, который в большинстве других постсоциалистических стран был зафиксирован уже после того, как там возобновился экономический рост (только Чехия и Румыния на протяжении большей части 90-х годов демонстрировали более низкие показатели безработицы, чем Россия). А стоило российской экономике вступить в фазу оживления, как показатели безработицы стремительно пошли вниз, уменьшившись более чем в полтора раза - с максимальной отметки 14,6%, зафиксированной в начале 1999 года, до 7,3% в августе 2002-го. Таких темпов сокращения безработицы не знала ни одна другая переходная экономика. Сегодня Россия, в которой безработные составляют 8,9% трудоспособного населения, является наряду с Венгрией и Чехией страной с наиболее благополучной экономикой переходного типа.

Гибкое рабочее время

Согласно российскому законодательству, стандартная рабочая неделя не может превышать 40 часов, а трудиться сверхурочно разрешено лишь отдельным категориям работников, но и они имеют право не более чем на 120 дополнительных рабочих часов в год. К этому добавляются жесткие ограничения на заключение трудовых контрактов с неполным рабочим временем.

На практике в России наблюдалось резкое сокращение продолжительности рабочего времени. На протяжении первой половины 90-х годов среднее количество дней, отработанных занятыми в промышленности, сократилось почти на месяц. И хотя со второй половины 90-х годов продолжительность рабочего дня начала постепенно увеличиваться, она до сих пор не достигла исходных значений.

Не менее важно, что показатели рабочего времени сильно дифференцированы - отмечаются отклонения как в сторону сокращения, так и в сторону увеличения: около 15% всех занятых трудились дольше стандартных 40 часов в неделю.

Недоплаты вместо увольнений

Официально в России действует сложная система переплетающихся коллективных трудовых договоров. Переговорный процесс захватывает не только отдельные предприятия, но и целые отрасли, а также регионы. Венчает конструкцию Генеральное тарифное соглашение, вырабатываемое и заключаемое Трехсторонней комиссией. Условия, закладываемые в коллективные соглашения разного уровня, способны резко ограничивать свободу маневра работодателей. Кроме того, законодательство наделяет профсоюзы настолько широкими полномочиями, что у них, казалось бы, есть все возможности диктовать свою волю и проводить любые требования о повышении заработной платы и улучшении условий труда.

Тем не менее, по официальным данным, снижение реальной оплаты труда в России в 1991-2000 годах составило около 60%. Хотя в силу разных обстоятельств эта оценка представляется завышенной, сам факт драматического снижения зарплаты остается бесспорным. Отсутствие обязательной индексации вело к тому, что в периоды высокой инфляции снижение реальных зарплат легко достигалось за счет неповышения номинальных ставок или их повышения в меньшей по сравнению с ростом цен пропорции. Крайним способом снижения реальной заработной платы служили систематические задержки выплат (обычно этот механизм становился приоритетным в периоды снижения инфляции).

Наконец, чрезвычайно высокая "пластичность" была характерна для скрытой оплаты труда, которая, как правило, первой реагировала на любые перепады рыночной конъюнктуры. Прогрессирующее удешевление рабочей силы позволяло поддерживать спрос на нее на более высоком уровне, предотвращая тем самым резкий всплеск открытой безработицы.

Контрасты вместо солидарности

Российское законодательство предоставляет различным категориям работников множество льгот и гарантий, финансирование которых возлагается на работодателей. Отчасти система льготирования является наследием предшествующего экономического режима, отчасти - результатом популистского законотворчества первой половины 90-х. Из этого можно было бы сделать вывод, что в переходной экономике России были сильны "солидаристские" установки, что дифференциация в оплате и условиях труда была очень незначительной. Однако в реальности мы наблюдаем исключительно резкое усиление дифференциации в заработной плате: если в 1991 году значение коэффициента Джини равнялось 0,32, то к концу 90-х годов - уже 0,45. В настоящее время по этому показателю Россия в полтора-два раза опережает страны ЦВЕ.

Как наняли, так и уволим

Казалось бы, наша экономика должна отличаться низким оборотом рабочей силы из-за весьма серьезных издержек, связанных с регулированием численности персонала предприятий. Так, в случае увольнения сотрудника по сокращению штатов работодатель обязан выплачивать выходное пособие, размеры которого варьируют от одного до трех месячных окладов. Для работающих в условиях Крайнего Севера и приравненных территорий (около 10% всех занятых) размер выходного пособия доходит до шести месячных заработков. Неденежные издержки, сопутствующие вынужденным увольнениям, также достаточно велики. О предстоящем увольнении работодатель должен сообщить не менее чем за два месяца. Затем не менее чем за два месяца он обязан направить информацию о намечаемом высвобождении в государственные органы занятости, а если предполагается массовое увольнение, необходимо не менее чем за три месяца поставить в известность профсоюзную организацию. И самое главное, до недавнего времени сокращения штатов не могли производиться без согласия профсоюзов. Действовавший закон наделял их фактически правом вето: профсоюзные организации могли отказывать работодателю в возможности сокращения численности персонала без объяснения причин и без каких-либо ограничений по срокам (в новой редакции Трудового кодекса это требование смягчено). Снижению интенсивности движения рабочей силы также должны были бы способствовать заложенные в российском законодательстве жесткие ограничения на возможность заключения срочных трудовых контрактов.

Однако и здесь факты опровергают теоретические выкладки. По темпам движения рабочей силы Россия заметно превосходила подавляющее большинство стран ЦВЕ. Коэффициент валового оборота рабочей силы, определяемый как сумма коэффициентов найма и выбытия, достигал 43-55% для всей экономики и 45-60% для промышленности, что свидетельствует о ежегодном крупномасштабном "перетряхивании" занятого персонала.

Достигались высокие показатели оборота не столько за счет большей активности выбытий, сколько за счет большей активности приемов на работу. В условиях глубокого экономического кризиса это представляется весьма неожиданным. В других переходных экономиках интенсивность найма с началом рыночных реформ, как правило, резко снижалась. В России же найм продолжал поддерживаться на устойчиво высокой отметке: нанимая новых работников, предприятия не слишком опасались, что потом не смогут от них освободиться.

Слабая забастовочная активность

Учитывая те потрясения, которые пришлось пережить российской экономике в 90-е годы, естественно было бы ожидать волны острых и затяжных трудовых конфликтов. Но, как ни странно, забастовочная активность оставалась относительно невысокой . В первой половине 90-х в расчете на 1 тыс. занятых терялось от 3 до 25 рабочих дней, во второй половине число потерянных рабочих дней увеличилось до 45-84, но к концу десятилетия вновь упало до 3 дней. По международным стандартам это довольно умеренно. Например, в странах ОЭСР в 1985-1992 годах потери от забастовок достигали в среднем 340 дней в расчете на 1 тыс. занятых. И хотя в большинстве государств ЦВЕ забастовочная активность также была умеренной, в некоторых она была заметно выше российской (например, в Польше в 1992 году было потеряно 230 дней в расчете на 1 тыс. занятых). И еще одно существенное отличие: в большинстве своем российские забастовки носили откровенно демонстрационный характер и длились не более 2-3 дней.

Сильные нормы и слабые институты

Как же объяснить такое парадоксальное несоответствие реальной и нормативной картин российского рынка труда? У нас есть только одно объяснение: подвижность российского рынка труда достигалась не благодаря гибкости существующего трудового законодательства и заключавшихся контрактов, а вопреки им. Пластичность российского рынка труда обеспечивалась не содержанием норм трудового права, которые в действительности были и остаются жесткими и чрезвычайно обременительными, а слабостью контроля за их соблюдением. Разнообразные механизмы, призванные обеспечивать исполнение законов и контрактов, такие как судебная система, надзорные органы исполнительной власти, профсоюзы и т. д., действовали поразительно неэффективно. Законодательные предписания и контрактные обязательства успешно обходились или вообще открыто игнорировались без опасений, что за этим могут последовать серьезные санкции. Действительный институциональный фундамент российского рынка труда составляли не столько законы и контракты, сколько различные неформальные связи и практики.

Однако подобное институциональное устройство порождает множество серьезных проблем. Прежде всего оказалось подорванным уважение к одному из главных институтов, составляющих фундамент современной сложно организованной экономики, - институту контракта. Систематическое нарушение договорных обязательств стало фактически нормой российского рынка труда. Происходило резкое сужение временного горизонта принимаемых решений, трудовые отношения становятся преимущественно краткосрочными. Это снижает стимулы к инвестициям в человеческий капитал, который является одним из главных источников повышения производительности труда. Значительно увеличивается информационная непрозрачность рынка труда. При найме работник заранее не знает, насколько будут соблюдаться условия заключенного трудового контракта, получит ли он вовремя официальную зарплату и будет ли он получать что-либо неофициально сверх нее. Это замедляет перераспределение рабочей силы из неэффективных секторов экономики в эффективные, многократно увеличивая число проб и ошибок.

Нельзя отрицать, что в пореформенный период российский рынок труда сыграл роль амортизатора, существенно смягчив возможные негативные последствия, связанные с избыточной защитой занятости. К сожалению, гораздо хуже российская модель рынка труда оказалась приспособлена к тому, чтобы способствовать экономическому росту. Оборотной стороной ее "пластичности" стали замедленная реструктуризация занятости, недоинвестирование в человеческий капитал, низкий уровень производительности труда. Эта модель явно неадекватна задачам достижения устойчивого экономического роста и на новом этапе развития во многом утрачивает не только актуальность, но и самый смысл.

Общий вектор необходимых перемен очевиден - это постепенное сближение нормативной картины и реального функционирования российского рынка труда. То есть, говоря конкретнее, программа реформ должна сочетать меры по дорегулированию с усилением механизмов, обеспечивающих выполнение контрактов и нормативных установлений.