Конец одиночества

15 сентября 2003, 00:00

Редакционная статья

Победа российского фильма в Венеции - конечно, значительное, но все же вполне узкоспециальное событие - неожиданно обернулась общенациональным торжеством. Режиссер фильма Андрей Звягинцев - главный ньюсмейкер недели. Грядущая премьера "Возвращения" в России ожидается с большим нетерпением, чем выборы. Вспомним, что и в 1991 году, когда "Золотого льва" за фильм "Урга" получил Никита Михалков, и даже в 1994-м, когда он же удостоился "Оскара" (совсем уж редкостной для нашего кинематографа награды), восторги нации были куда умереннее. Почему?

Первое, что приходит в голову, - поставить эпиграфом к нынешнему всенародному ликованию цитату из Хармса: "А праздник такой, что наш любимый поэт сочинил новую поэму". Однако дело не в этом. Не в том, что наступила эпоха идиллического единения поэта и толпы, и не в том, что более важных событий, нежели культурные достижения, у нас нет. Международный успех отечественного фильма - и на самом деле событие, выходящее за рамки отдельно взятого кинематографа. Более того - даже общекультурные рамки для него узки. Триумф в Венеции стал для российского общества способом преодолеть накопившиеся за последние десять лет комплексы, осознать, что они, как ни удивительно, потеряли свою актуальность.

Жители СССР были привычны к собственной международной популярности. Западный мир с очевидным любопытством заглядывал за железный занавес и видел там бескрайние арктические пространства, инфернальных чекистов и мучеников-диссидентов. Советский человек был обитателем чужого мифа, отчего ощущал собственную большую значимость. Перестройка разрушила этот конкретный миф - но не интерес Запада к нам. Более того, демократическая Россия по сравнению с СССР в популярности даже выиграла. "Дикие русские" в краснозвездных ушанках, превратившись в обычных "цивилизованных граждан", вызвали повсюду новый прилив энтузиазма, а вместе с ними в популярных оказалось чуть ли не каждое проявление отечественной творческой активности. Тогда-то "Урга" и получила "Золотого льва". Что мы, привыкшие к постоянному вниманию, восприняли как событие само собой разумеющееся.

Однако демократическая Россия быстро вышла из моды. И страна обнаружила, что ее уникальность перестали замечать. Никто не хотел смотреть наши фильмы, слушать нашу музыку и читать наши книги про трудности жизни в сталинских концлагерях. Вокруг России вырос новый занавес - не из железа, а из равнодушия. Мы остались наедине с собой.

За время этого вынужденного одиночества случилось многое. Страну и общество швыряло из стороны в сторону. Испарились первоначальные либеральные иллюзии. Лучшие умы участвовали в тендере по разработке национальной идеи - и все проиграли. Многополярный мир развалился, так и не появившись на свет. Иными умами вновь овладел полузабытый имперский идеал, а "соловей Генштаба" Проханов стал модным метафизиком-визионером. Растерянное общество одновременно стремилось и слиться с цивилизованным миром, и обиженно отгородиться от него. Непрерывные поиски новой национальной самоидентификации совсем нас запутали, породив в результате мучительный комплекс неполноценности.

Но вот в последние год-два стали происходить любопытные события, которые растерянное общество не сразу догадалось сложить в единое целое. Не самая успешная, умеренно скандальная российская поп-группа "Тату" заполонила песнями про трудную молодость чуть ли не весь европейский музыкальный эфир. И даже на Америку у нее хватило энергии. Новые писатели проникли на Запад: Сорокин печатается в Германии, Пелевин пишет повесть "Шлем ужаса" по заказу английского издательства, Ирина Денежкина пользуется шумным успехом в Италии. Телесериал "Бригада", посвященный, казалось бы, эксклюзивным подробностям отечественной жизни, закупают европейские дистрибуторы. Да и в самом по традиции экспортном из искусств - кинематографе - обнаружились неожиданные изменения. На международных фестивалях стали появляться российские фильмы, лишенные нарочитой национальной специфики. "Любовник" Тодоровского, "Кукушка" Рогожкина, "Коктебель" дебютантов Хлебникова и Попогребского - примеры хорошего кино европейского уровня, без каких-либо следов "матрешечной" экзотики. Собственно, этот процесс и зафиксировал венецианский "Золотой лев".

Новая российская культура очевидным образом обретает в мире все большую популярность. Однако, похоже, это не повторение ситуации десятилетней давности, а нечто прямо противоположное. Раньше интерес к дикой, но симпатичной России влек за собой интерес к отдельным ее культурным проявлениям. Теперь же западной публике по большому счету безразлично, откуда взялись удалые нимфетки "Тату" - из России, Швеции или Черногории. "Тату" - пример модной, умело раскрученной поп-группы; слушают ее даже те, кто затруднится указать место России на карте мира. "Бригада" - дорогой, хорошо снятый сериал; экзотическая уголовщина ему разве что способна помешать. Фильм Звягинцева, вероятно, победил бы в Венеции в любом случае - будь он снят в Голландии, Бельгии или Иране. Это просто очень хорошее кино, образцовый пример современного европейского арт-хауса.

То есть похоже, что последние десять лет мы не только занимались поисками национальной идеи и погружались в бездну разъедающей саморефлексии. Мы еще и учились производить высококачественный культурный продукт, имеющий спрос за пределами России. А научившись, получили возможность второй раз в новейшей истории преодолеть барьер, отделяющий нас от мира. Десять лет одиночества подошли к концу.