Постколониальная матрица

Татьяна Гурова
главный редактор журнала «Эксперт»
Александр Ивантер
первый заместитель главного редактора журнала «Эксперт»
12 января 2004, 00:00

За последние пять лет Россия далеко ушла от экономики колониального типа. Экономический всплеск 2003 года организовали компании новой экономики, обслуживающие рублевую зону. Этим компаниям нужны не госкапитализм и не промполитика образца позапрошлого века, а демократичная кластерная политика, но не беззубая, а с целью

"С Россией случилось худшее из возможного: невероятный спад производства и невероятный рост социального неравенства. Прогноз на будущее мрачен. Крайнее неравенство тормозит экономический рост, особенно когда оно ведет к социально-политической нестабильности". Таково мнение о нынешнем положении России нобелевского лауреата, главного экономиста Всемирного банка Джозефа Стиглица, высказанное им в недавно вышедшей книге "Глобализация и недовольство ею".

Эта позиция, на наш взгляд, расставляет абсолютно неверные акценты относительно нынешнего состояния страны и, соответственно, ведет к неверным и опасным для нее (страны) действиям. И в этом смысле вроде бы к чему нам здесь его суждение? Однако в конце прошлого года позиция такого человека, как Джозеф Стиглиц, стала важна для России по крайней мере на столько же, насколько в свое время было важным для нас мнение другого уже подзабытого американца - Джеффри Сакса.

Джеффри был радикальным неолибералом. Джозеф ругает догматический неолиберализм. Обвиняет его в попустительстве грабительской приватизации периода Ельцина. И, пытаясь ответить на странный для нас вопрос "кто потерял Россию?", указывает в том числе и на своих коллег в МВФ, Мировом банке и прочих, всех тех, кто разрешил Гайдару и Чубайсу использовать "большевистские подходы к рыночным реформам". Так делать, по мнению Стиглица, было нельзя. "В странах Запада регулирующие механизмы формировались на протяжении полутора столетий в целях противодействия разрушительным проявлениям дикого, необузданного капитализма". Поэтому и Россия, прежде чем идти к свободному капитализму, должна была создать регулирующие механизмы.

Вся история наших взаимоотношений с заграничными экономистами сильно напоминает один анекдот. Начинается операция по ампутации. Хирург командует: "Ампутируем левую руку". Через минуту: "Я сказал левую". Еще через некоторое время: "Я сказал руку". Вот так и нам. Сперва один именитый экономист предложил ампутировать государство. А ныне другой предлагает урезать капитал.

В декабре Джозеф Стиглиц высказал свои соображения относительно возможных путей исправления "последствий грабительской приватизации" периода правления Ельцина. Предложения просты. Назначить сверхналог на сверхприбыли от сделок с имуществом, полученным в результате приватизации госсобственности. Например, в момент выхода некой компании на фондовый рынок ее нынешний владелец получает лишь 10% от сверхприбыли с продаваемых активов. Остальное же отдается государству, которое разумно тратит деньги на установление социального равенства, медицину, образование и прочие полезные вещи.

И вроде бы что же здесь дурного? Вот оно, честное и изящное решение всех проблем, рожденных рыночными реформами. Но представьте, каков соблазн для нашего крепнущего государства вытолкнуть всех олигархов на биржу и получить кучу денег, необходимых для осуществления своей государственной роли. А потом задайте себе вопрос: у кого есть деньги, достаточные для приобретения крупнейших сырьевых компаний России? Первыми в вашем списке наверняка окажутся представители западных компаний. И в этом смысле налог, который получит государство, если такая сделка состоится, будет на нашем "грабительском" языке равносилен откату за организацию крайне выгодной сделки.

Есть и другое соображение психологического толка. Слова "признание незаконности приватизации 1990-х годов, являющейся корнем имущественного неравенства в России, - это совершенно необходимое условие", возможно, кажутся невинными главному экономисту Всемирного банка, но в стране, пережившей катастрофу на базе лозунга "Грабь награбленное", они звучат как призыв к революции. А нам все-таки хотелось бы эволюции.

Скорее всего, Джозеф Стиглиц желает России только лучшего, как раньше ей желал того же Джеффри Сакс. И только одно мешает им отойти от хирургического стола, снять перчатки и с достоинством произнести: "Традиционная медицина здесь бессильна". И Джозеф, и Джеффри считают Россию объектом глобализации. А она на самом деле была и остается субъектом глобального мира. И, мысля себя субъектом, мы вполне можем позволить себе некоторое время пожить своим умом.

Новая экономика

Осенняя война власти с олигархами несколько затмила те абсолютно позитивные тенденции, которые проявились в хозяйственном развитии России в ушедшем году. Мы бы отметили три принципиальных обстоятельства.

Первое. В 2003 году произошел очевидный практически для всех перелом тренда нашего экономического развития. Если начиная с 1999 года мы каждый год наблюдали все меньшие темпы роста ВВП - от 10% в 2002 году до 4,3% в 2002-м, то по итогам 2003 года мы зафиксировали рост в 6,8%. И это не случайность и не следствие одних только высоких цен на нефть, а результат накопленных позитивных изменений в нашем хозяйстве.

Второе статистическое событие осталось мало кем замеченным, но вот уже второй год подряд темпы роста крупнейших российских компаний (прежде всего сырьевых) остаются заметно ниже средних темпов роста промышленного производства. Это свидетельствует об очень важном обстоятельстве - экономический рост, который мы наблюдаем, происходит не за счет небольшого числа крупных компаний, а прежде всего за счет многих сотен средних компаний с оборотами до 200-300 млн долларов.

И наконец, третье событие известно только тем аналитикам, которые работают со статистикой глубоко. Начиная с 2002 года экономический рост непосредственно коррелирует с инвестициями в экономику. То есть у нас наконец-то возникла нормальная ситуация, когда рост происходит за счет прежде всего инвестиций, а это означает качественный рост, связанный с активным накоплением страной нового технологически современного основного капитала. За все предыдущие годы реформ такого не было.

О чем свидетельствуют эти факты? Все три в связке они являются симптомами одного явления: в нашем хозяйстве происходит мощный структурный сдвиг в пользу новой экономики. Новой не в том смысле, что компьютерной и информационной, а новой в прямом смысле. То есть созданной уже после реформ, способной жить в рынке вообще и в открытом для внешнего мира рынке в частности. (Здесь надо указать, что новая экономика могла возникнуть и на старых советских предприятиях. Важны не фонды, а настроения собственников - свободный рынок или "пусть государство поможет".) Эта новая экономика быстро растет прежде всего за счет обслуживания внутреннего рынка, она довольно сильно диверсифицирована и строится на базе современного капитала.

Этого сдвига ждали когда-то реформаторы. Те самые, которые, по Стиглицу, были большевиками и организовали нам грабительский капитализм. Евгений Ясин, в частности, рисовал простую схемку: две кривые - нисходящая и восходящая - демонстрировали долю старой (советской) и новой (постреформенной) экономики. Где-то они пересекались, и Ясин был убежден, что рано или поздно в условиях свободного рынка новая экономика вытеснит старую. Мы все довольно иронично относились к эти картинкам. Спрашивали: "Как именно это у вас получится?" Реформаторы не знали как. Но теперь все вместе мы это знаем. Потому что у нас есть история. И мы способны ее понять.

Расстанемся с предубеждениями

Нашему национальному общественному сознанию, безусловно, свойственна определенная инфантильность. Мы слишком легко позволяем себе возбудиться от мечты, а когда она не воплощается быстро, немедленно переходим к самоуничижению. Нам говорят: "Вы пережили невероятный спад экономики". Мы киваем: "Да, да. Невероятный". Нам кричат: "Вы были великой империей, а теперь превращаетесь в колониальную страну". Мы соглашаемся: "Конечно, и это унизительно". Нам советуют: "Дайте государству возможность избавить вас от сырьевой зависимости". Блестящее предложение. Но только куда мы так торопимся?

Люди, которые взялись реформировать советскую экономику, имели дело с мертвым объектом. И это не фигуральное выражение. Темпы роста ВВП СССР в середине 80-х годов были равны нулю. Для реанимации трупа, то есть медленного и спокойного перехода к капитализму через азиатский вариант госкапитализма, нужна была политическая воля. О Брежневе и Черненко говорить не стоит. Андропов умер, не успев ничего сделать. Поэтому, когда мы сетуем, что не пошли по китайскому варианту, а могли бы, мы обманываемся - объективно вести целенаправленную экономическую политику было некому. В то же время умы еще не растратившей своей энергии интеллектуальной элиты были увлечены экономическим либерализмом, и не мудрено, что на фоне объективной смерти КПСС именно он завоевал сердца сперва Горбачева, а потом и Ельцина.

Что мы потеряли в результате этой победы либерализма? С экономической точки зрения ровно столько, сколько и должны были потерять. Большая часть советской экономики, которая досталась России в наследство, была нежизнеспособна. И это объясняется очень просто - Советский Союз в своем хозяйственном развитии пропустил практически двадцать лет. В 60-е-начале 70-х мы были на мировом уровне практически во всех областях хозяйственной жизни - от космоса до дизайна. Но если западный мир, пройдя энергетический кризис 70-х, в начале 80-х стал развиваться в рамках новой концепции информационной и глобальной экономики, то СССР лишь качал нефть и бездарно тратил деньги на крупные национальные проекты, не имевшие никакого отношения к тенденциям развития мировой экономики.

Сколько старья накопило наше хозяйство за двадцать лет простоя? Опыт Великой депрессии (а в это время США тоже преодолевали глубокий структурный кризис перехода от индустриальной к постиндустриальной экономике) показывает нам, что мы должны были потерять как минимум 30% ВВП. Мы потеряли 40%. Больше, но не принципиально больше. И можно сказать, что эти дополнительные десять процентов мы отдали за одну очень важную вещь.

Радикализм данной в начале 90-х экономической свободы вывел на рынок капитала и труда тысячи суперквалифицированных людей. Такого не было ни в одной стране мира. Американцев часто укоряют, что они добились высоких экономических результатов благодаря образованным и активным эмигрантам. Российский же рынок в самом его основании создавали люди с блестящими физическим, математическим и прочим естественнонаучным образованием. Бывшие сотрудники оборонки применяли свои академические знания и организационные навыки, полученные в нехудших структурах ВПК, в новой капиталистической среде, и это обстоятельство сразу же заложило основы будущей живучести и конкурентоспособности их компаний.

Этот процесс происходил повсеместно в первой половине 90-х годов, и примерно к 1996 году в России уже были заложены основы нашей новой экономики. Причем экономики заведомо разнообразной, то есть диверсифицированной. На вопрос: "Почему вы занялись именно этим бизнесом?" (а мы задали его десяткам предпринимателей) нам каждый раз отвечали примерно одно и то же: "Я подумал, что Россия очень большая страна, и здесь наверняка должно делаться то-то и то-то".

Здесь скептически настроенный читатель должен сказать: "Что вы нам сказки рассказываете! Всем известно, что в те годы в России стали доминировать сырьевые компании". Это верно. В 1991-1996 годах на макроуровне у нас произошел мощный структурный сдвиг в пользу сырьевого сектора. Но просто старая обрабатывающая промышленность и старый сектор услуг умирали быстрее, чем росли новые. И эта разница в темпах была совершенно естественной. Даже российским вэпэкашникам нужны были время, чтобы накопить опыт, и деньги, чтобы стать большими. И тем не менее к 1995-1996 годам основы новой экономики были заложены. Именно этим объясняется тот удивительный факт, что хозяйство страны, которую к тому времени сами жители уже успели отнести к разряду стран третьего мира, смогло так исключительно эффективно воспользоваться благими последствиями девальвации.

От колониальной экономики

Летом 1998 года, накануне дефолта и девальвации, мы сами, зашоренные опытом латиноамериканских стран, писали, что им (то есть правительству) не удастся обойтись одноразовой девальвацией. Бразилии, Аргентине и прочим развивающимся странам потребовались целые серии понижения курса валют только для того, чтобы остановить спад. А Россия умудрилась обойтись одной. И не просто остановила спад, а быстро перешла к подъему, который продолжается практически без перерыва уже пять лет.

Для того чтобы понять, как это произошло и насколько глубоки позитивные сдвиги в нашей экономике, надо сравнить два периода: 1997-й-начало 1998 года и 2001-2003 годы. И тогда, и сейчас высокие цены на нефть (хотя, конечно, сейчас выше). И тогда, и сейчас крепнущий курс рубля. Но тогда стремительно растущий импорт и, как следствие, нулевой торговый баланс. А сейчас импорт растет очень неспешно, и торговый баланс хорош как никогда. Почему такая разница? На наш взгляд, все дело в особенностях структуры экономики и денежного обращения в стране, соответственно, в первый и второй периоды времени.

С 1995 года по дефолт, несмотря на наличие новых собственников, российская экономика действительно развивалась в сторону экономики колониального типа. И причина была прежде всего в "валютном коридоре". Структурно экономика того времени была представлена двумя практически не связанными сегментами. Наверху пирамиды экономических агентов - небольшое число больших сырьевых компаний, зарабатывающих живые доллары. Эти доллары поступают в страну и создают платежеспособный спрос. Однако практически весь спрос немедленно превращается в спрос на импорт (неважно, потребительских товаров, оборудования или сырья), и в результате деньги, минуя почти всех хозяйственных агентов, уходят обратно за рубеж.

Есть, конечно, еще и низ пирамиды. Он представлен тысячами экономических агентов, в числе которых и старые советские предприятия, и представители новой экономики. Первые канючат насчет бюджета, вторые предпринимают усилия, чтобы ухватить кусок живого денежного потока. Но дается им это с трудом - мешает слишком дешевый импорт, который, в свою очередь, определяется высоким курсом рубля, а он таков потому, что надо поддерживать государство в его борьбе с бюджетным дефицитом. В этой очень негармоничной экономической системе одни процветают, другие бедствуют. И бедствующие обречены на вымирание.

Именно в те годы - с 1996-го по 1998-й - у нас была очевидная опасность превратиться в колониальную страну. Причем то, что собственность уже была роздана своим олигархам, скорее, спасло нас от этого. Потому что государство под давлением внешних долгов вполне могло бы решить расплатиться с кредиторами хорошими активами. Но, к счастью, таковых у него уже не было. И в этом смысле, когда Чубайс восклицает: "Кто здесь русский патриот? Это я - русский патриот!" - он совершенно прав: во властном хаосе того времени частная собственность хранила страну.

К экономике рублевой зоны

Выход из этого клинча был один - обрезать импорт. Об этой цели не думали, когда объявляли дефолт. Больше стыдились, что не смогут платить по долгам. Но это просто потому, что, как и сейчас, власть вообще не слишком серьезно задумывалась о том, как устроено хозяйство, которым она должна отчасти управлять. Однако предпринимателям новой экономики стало ясно, что они спасены, в первые же месяцы после девальвации. "Нам дали глотнуть свежего воздуха", - так они комментируют те события. И свежий воздух - это прежде всего поток нефтедолларов, который обратился на них.

"Ну вот. Все-таки все дело в нефтедолларах", - опять скажут скептики. Конечно. Если бы у нас не было сырьевых компаний, для того чтобы уйти от колониальной зависимости и вырастить некую самостоятельную новую экономику, нам бы пришлось просто закрыться и методом Чучхе закачивать деньги в хозяйство, рискуя низкой эффективностью инвестиций и инфляцией. Но, к счастью, у нас была нефть, и это предопределило возможность взросления новой экономики в условиях свободного конкурентного рынка.

В 1999 году цены на нефть после недолгой, но очень неприятной паузы в 12 долларов за баррель пошли вверх. Но в условиях девальвированного рубля поток нефтедолларов не мог больше уходить на импорт, а стал оседать в стране, питая все тело народного хозяйства. Этот поток стали обслуживать прежде всего те самые новые компании. Причем они получили в этих условиях сразу два преимущества: просто деньги, необходимые для расширения деятельности, и квалифицированный спрос, который заставлял их стремиться к высокому качеству. Последнее произошло из-за того, что новые покупатели, пришедшие к ним, ранее ориентировались на импорт и, соответственно, привыкли к хорошему.

Этот процесс стартовал в 1999 году и породил целый ряд явлений: быстрое расширение внутреннего производства, изменение структуры внутреннего выпуска в сторону более качественных товаров, борьбу за снижение издержек ради более высоких прибылей, развитие торговой инфраструктуры по всей стране. Это что касается компаний, обслуживающих внутренний рынок. Для экспортирующих компаний этот период тоже был периодом повышения эффективности. Раз столкнувшись с неприятным падением цен, они всерьез занялись снижением издержек. А увидев восходящую волну цен, стали инвестировать в расширение бизнеса.

В результате структура нашей экономики изменилась. Предельный разрыв между верхом и низом пирамиды исчез. Карлики новой экономики выросли и превратились в уверенных середняков, составляющих основу экономики рублевой зоны. Этот процесс завершился к концу 2001 года и может быть определен как конец постдевальвационного подъема.

Новая волна

Когда мы готовили эту статью, мы разговаривали с представителями многих средних компаний и чаще всего слышали: "Да что вы. Экономический рост зависит не от нас, а от цен на нефть. Мы лишь следуем за трендом". Именно это всеобщее убеждение, что в механизме экономического роста по-прежнему главным колесом являются нефтедоллары, и привело к тому, что практически никто в стране не прогнозировал высокого роста в 2003 году. Казалось, что все, что дала девальвация, уже исчерпано, что нужна модернизация экономики, то есть инвестиции, что при этом никаких признаков активизации инвестиций нет и остаются только все те же нефтедоллары, которые и должны дать 3-3,5% роста.

У нас было другое впечатление. Интуитивно мы полагали, что средние компании в условиях растущего рынка и все более мягкого денежного климата должны были за три постдевальвационных года дозреть до среднесрочных хозяйственных планов и инвестиций. Кроме того, мы прекрасно видели, что и сырьевые компании думают о расширении своей деятельности и нуждаются в инвестициях. Именно поэтому мы прогнозировали на 2003 год 5-6% роста вопреки всеобщему пессимизму.

К счастью для нас, это произошло, и даже с перебором. Начало 2003 года ознаменовалось потоком новостей об инвестиционных планах компаний всех сортов. Чуть позже статистика зафиксировала реальный, и очень быстрый, рост инвестиций - 12% в 2003 году против менее 3% годом ранее. Особенно заметны были эти процессы на рынке корпоративных облигаций, где все операторы свидетельствовали не только о растущих объемах, но и о растущем разнообразии участников рынка. Помимо традиционных сырьевиков на рынок стали выходить средние компании из потребительского сегмента, и их бумаги покупали. Те же операторы говорили и еще об одной очень важной черте новых эмитентов - они могут брать в долг задорого, потому что доходность их бизнеса редко опускается ниже 20%.

Что же произошло? На наш взгляд, началась новая волна подъема. Причем началась она в 2002 году. А в 2003-м она просто раскрутилась и стала очевидной. Эта волна оказалась действительно связанной с новыми хозяйственными планами многих субъектов экономики. Вот, например, такое удивительное совпадение. Разговаривая с предпринимателями, мы услышали, что большинство из них именно летом-осенью 2001 года (то есть накануне старта новой волны) приняли новые стратегии развития своих компаний. Эти стратегии связаны, как правило, с более точным позиционированием компаний - отсечением неконкурентоспособных производств и концентрацией усилий на товарах и услугах с очевидно большим потенциалом спроса и, как следствие, с инвестициями в новое, более современное производство. Лидеры, которые приняли такие стратегии, не видят сегодня ограничений для своего развития. Большинство из них предполагает, что в следующем году рост продолжится: для них на уровне 25-30%.

Сбудутся ли ожидания? Скорее всего, да. Механизм роста, который сложился сегодня в России, идеален: с одной стороны, наличие актуальных хозяйственных планов сотен субъектов внутренней экономики, с другой - прекрасное финансовое положение страны (относительно небольшие внешний государственный и частный долги; рекордные, даже избыточные, золотовалютные резервы, сверхплановый бюджетный профицит), с третьей - подготовка к экспансии экспортных компаний, с четвертой - хорошая внешняя конъюнктура. Наконец, развернувшийся в результате быстрого укрепления рубля процесс дедолларизации (запасы наличной валюты только у населения в прошлом году сократились на 4 млрд долларов против стабильного прироста примерно на 1 млрд в год в 2000-2002 годах) не дал сломать тенденцию торможения инфляции, несмотря на полуторакратное увеличение интенсивности рублевой эмиссии. В этих условиях не расти практически невозможно. И именно поэтому такое раздражение вызывает неуемное стремление некоторых политиков принципиально изменить систему управления экономикой.

У нас по факту сложилась свободная рыночная система, и пока она неплохо работает. Любой разумный политик без амбиций "строителя светлого завтра" будет учиться у нее и из нее выращивать видение будущего. Вместо этого многие предлагают "ускорить прогресс", причем, что обидно, методами старых и чужих эпох.

Иллюзии простых решений

Авторитетом Кейнса веет от идей стимулирования потребительского спроса за счет масштабного роста социальных расходов и зарплат бюджетников, обещанных Глазьевым после отъема неправедно присваиваемой олигархами природной ренты. Даже отвлекаясь от того факта, что оценки самой ренты и масштабов дополнительных бюджетных доходов на порядок преувеличены, совсем не очевидно, что искусственная накачка спроса так уж полезна для ускорения роста. Есть подозрения, что при резком ускорении спроса, и так растущего на 10-15% в год, успешные средние компании потребительского сектора окажутся просто не в состоянии покрыть его при достойном уровне качества товаров и услуг, и он будет в лучшем случае схвачен импортом, а в худшем - спровоцирует инфляционный всплеск. И будет обидно возвращаться к старым сюжетам, ведь, скажем, по продовольственным товарам в прошлом году впервые за последние четыре года импорт сократился на 2,3% при росте внутреннего производства на 5,3%. И это на фоне интенсивного укрепления рубля!

Есть предложения и похлеще - реприватизировать крупнейшие частные сырьевые компании, вернув все "командные высоты" в экономике государству. Эти идеи тоже обильно фундируются - от ссылок на железный новый курс Рузвельта до современных примеров ряда развивающихся стран, вся сырьевая экспортная промышленность которых находится в руках одной или немногочисленных, но непременно государственных компаний. К несчастью, никаким критическим анализом степени адекватности заморского опыта нынешним российским реалиям наши "новые государственники" себя не утруждают. Но разве государственная "Роснефть" или Минэнерго обеспечили нынешний уровень экспорта нефти, уже в полтора раза перекрывший максимум, достигнутый в свое время всем СССР, и уже вырывающий лавры мирового лидерства у Саудовской Аравии? Нет, это результат усилий частных нефтяных компаний, тогда как чиновники от нефти не в состоянии определиться даже с приоритетами развития экспортной инфраструктуры.

К тому же надо отдавать себе отчет в том, что если набеги государства на крупнейшие частные компании, подобные атаке на ЮКОС, станут не досадным инцидентом, а обычной практикой, то живая экономика будет сопротивляться. Тысячи не только крупнейших, но и средних компаний вынуждены будут активизировать вывоз капитала за рубеж. И это тоже обидно. Ведь за прошлый год чистый отток капитала из частного сектора российской экономики сократился на 7 млрд долларов, и все эти средства были инвестированы в страну.

"А нам не страшно, - отвечают наши государственники. - У нас есть профицит бюджета и стабилизационный фонд. У нас есть тучные валютные запасы Центробанка. У нас будет наконец национализированная сырьевая рента. Все это с лихвой перекроет утечку 'несознательных' капиталов за рубеж, а для повышения 'сознательности' можно быстро вернуться к драконовской постдефолтной системе регулирования трансграничных потоков капитала, дополнив ее соответствующими поправками в уголовном законодательстве. И уж потом через бюджеты и банки развития мы разрулим собранные в единый государственный кулак средства по приоритетным отраслям и проектам".

Мы вынуждены огорчить адептов азиатской модели госкапитализма, смакующих детали формально частных, но жестко управляемых хозяйственных систем послевоенной Японии, Южной Кореи периода расцвета чеболей и других азиатских тигров и тигрят. За последние пятнадцать лет качество непосредственного государственного регулирования экономикой деградировало чрезвычайно. Все предложения о создании в ключевых отраслях административно-хозяйственных госхолдингов просто подорвут эффективность экономики и дико умножат коррупционные риски.

С другой стороны, даже формально государственные или полугосударственные финансовые институты современной России давно живут по рыночным законам. Для того чтобы, как мечтает доктор Глазьев, начать командовать тому же Сбербанку, в какие отрасли, каким предприятиям и по каким ставкам выделять кредиты, придется не просто уволить его руководителя г-на Казьмина, а сменить тысячи банковских менеджеров всех уровней, желающих и умеющих работать только в рамках нормальной системы оценки и управления рисками. А менять-то не на кого.

Увидеть будущее

И умом, и чувствами возражая против лобовых решений стимулирования роста и диверсификации экономики, мы тем не менее прекрасно понимаем, что некий хозяйственный проект России сегодня нужен. Хотя бы потому, что этого настойчиво требует общественное сознание. "А то, - говорит, - займусь устранением социальных несправедливостей и борьбой с бедностью".

Есть такое упражнение при создании брэнда. Люди собираются и думают, что бы они хотели прочесть в газетах о своей компании через пять-десять лет. И то, что они хотят услышать о себе, это и есть суть их брэнда. Для страны пять-десять лет не слишком длинный срок, но давайте представим, что через двадцать-тридцать лет о России будут писать: "Эта страна победила бедность" или "Они добились социальной справедливости". Не кажется ли вам, что в 2025-2035 годах такие восклицания будут звучать уж слишком старомодно. Для ХХ века они вполне бы подошли и подходили, а вот для ХХI - это вопрос.

Стратегические хозяйственные интересы современных российских предпринимателей отражают наше общее, подспудно живущее понимание своих долгов перед историей - освоение так и не освоенной, не обустроенной за века территории и экспансия терпимой и жизнелюбивой российской культуры во внешний мир. Об этом так или иначе думают все, и эти два вызова и есть наши. В них нет противоречия. Мы должны ответить на них последовательно - сначала освоение территории (то есть развитие внутреннего рынка), а потом, лет десять-пятнадцать спустя, экспансия нашей культуры. И только так это и возможно делать. Не накормив, не одев, не обустроив и не обучив соотечественников, нельзя мечтать об экспансии, потому что это именно их, соотечественников, чувства, образ мыслей и потребности дадут новые образчики материальной культуры. Другие у мира уже есть.

Это возможно, тем более что в этом плане мы имеем колоссальное естественное преимущество. Питер Друкер, гуру западного менеджмента, как-то написал: чтобы выиграть в экономической конкуренции, надо делать всего лишь одну вещь - ставить на самое сильное изменение в жизни людей, для которых вы собираетесь работать. Он приводил в пример очевидные тенденции западного мира - стареющее население, нуждающееся в медицине, надежных сбережениях на старость и т. д. У нас же самым сильным социальным шоком было рождение нового среднего класса - молодого, активного, предельно стремящегося к самореализации. И отвечая на его нужды, наш бизнес вполне может рассчитывать нащупать контуры материальной культуры, актуальной для XXI века. Собственно, расцвет ее здесь, в России, и будет задавать эту актуальность.

Что это значит в практическом плане? Совместив миф о предназначении с современными экономическими концепциями, мы можем нарисовать бостонскую матрицу для России.

Что означает ориентация на собственную территорию с точки зрения такой матрицы? Одну простую вещь: наши "звезды" сегодня - это отрасли и кластеры, обустраивающие внутренний рынок. Нам нужно где-то жить - и это строительство жилья. Нам нужно перемещаться - и это строительство дорог. Нам нужно обеспечивать страну теплом и энергией с минимальными затратами - и это энергетика и энергетическое машиностроение. Нам нужно одеваться - и это развитие собственной легкой промышленности.

На развитие внутреннего рынка нам отпущено примерно семь-десять лет. Этот этап должен дать высокие темпы роста, и, как следствие, на этом фоне некоторые наши сегодня средние компании превратятся в крупные и смогут эффективно конкурировать на внешнем рынке. Тогда-то и станет реальной экспансия нашей материальной культуры.

Однако заниматься ею и готовиться к прорыву надо уже сейчас. А значит, надо хотя бы в общих чертах обозначить те экономические кластеры, которые необходимы для экспансии. На наш взгляд, их три. Это образование, где Россия, по-новому упаковав свою интеллектуальность, вполне может претендовать на лидерство на рынке образования XXI века. Это стиль, или, уже, - дизайн (особенности нашего мировосприятия могут быть напрямую материализованы в вещах, и подобно тому, как японцы повлияли на европейский дизайн, это могут сделать и русские). И конечно, это зона научно-технических инноваций.

Добиться такой диверсификации невозможно по указу, но, поскольку во всех зонах процессы уже идут, задача властей - лишь поддержать рождающиеся тенденции. В этом смысле актуален подход, который называется кластерной политикой. И хотя все говорят, что сделать это практически невозможно, нам кажется, стоит последовательно и спокойно выделить все актуальные кластеры и начинать снимать ограничения на их развитие. Причем инициатива может исходить от федеральной власти, но делать это могут и региональные власти, и предпринимательские организации. Важно само рождение концепции - мы действуем предметно и совместно.

Что будет в реальности

Однако это все лишь мечты. Что нас ждет в реальности? Каковы риски следующего года и каков наиболее вероятный сценарий развития событий?

Главный риск, конечно, лежит в плоскости отношения власти к крупнейшим собственникам страны. Накануне Нового года, выступая перед ТПП, Владимир Путин намекнул, что есть еще пять-семь человек в стране, которые не могут быть вполне спокойны за свою собственность. Чего конкретно хочет добиться президент, понять невозможно. Но появление публикации Джозефа Стиглица показывает, что пути легитимного исправления ошибок приватизации ищутся и, учитывая настойчивость президента, скорее всего, поиски будут продолжены и олигархов как-то заставят заплатить за слишком дешево приобретенную госсобственность.

Отсюда два очевидных риска. Первый, внутренний, будет связан с жесткостью выбранной схемы. Если большинству предпринимателей в России она покажется слишком жесткой и если возникнет возможность ее широкого тиражирования (далеко за пределы списка пяти-семи), то неизбежно возобновление оттока капитала и притормаживание инвестиций. А вслед за этим возможны и компенсационные меры - государственные или окологосударственные инвестиции из средств, например, стабилизационного фонда в отрасли, выбранные властью в качестве приоритетных. Такие инвестиции, как уже было сказано, опасны снижением общей эффективности экономики. Однако вероятность такого развития событий - не более 50%. Против нее играют и осторожность президента, и достаточное число либерально настроенных экономистов в его окружении. Скорее всего, будет долго искаться вариант полюбовного разрешения конфликта вокруг крупнейшей собственности. На наш взгляд, он - в обсуждении стратегий развития крупнейшей собственности и прямом увязывании этих стратегий с интересами страны. Если такой компромисс найдется, то вопрос о расплате перестанет иметь смысл.

Второй риск связан с возможностью слишком резкого открытия рынка для иностранного капитала. Опять-таки косвенно об этом говорит предложение Стиглица. Да и вообще, если власть одновременно видит врага в национальном крупном капитале и в упор не видит партнера в среднем бизнесе (не по рангу), то она может предположить, что хозяйство нуждается в поддержке внешними экономическими силами, прежде всего европейскими.

Что касается более общих вещей, выходящих за рамки проблем крупного капитала, то, скорее всего, ничего особенного происходить не будет. Власть уже обозначила свой первый приоритет - рынок недвижимости, и это сигнал, благодаря которому в течение года на этом рынке можно ожидать позитивных изменений, которые приведут к ускорению физического роста этого рынка. А он, в свою очередь, даст импульс всей экономике. Поскольку других кластеров такой же стадии готовности решений нет, это, по всей видимости, и будет главное реальное действие власти.

Однако как раз опыт жилищного рынка показывает и нам, и власти, что кластерную политику продвигать можно. Поэтому, скорее всего, власть будет готова к контакту по многим другим российским кластерам, и самые активные из них года через два-три своего добьются. То есть если мы сами произнесем знаменитое: "У нас не было легкой промышленности. У нас будет легкая промышленность" - она появится.

А что касается роста, то он, конечно, в 2004 году продолжится. Однако судить о его параметрах всерьез можно только после того, как будет определена технология решения вопроса о легитимизации крупной российской собственности.

В подготовке статьи принимали участие Андрей Наумкин и Юрий Чайников