Азефовщина и ее последствия

Максим Соколов
16 февраля 2004, 00:00

История с пропажей и обретением И. П. Рыбкина была бы чрезвычайно комична, если бы она не свидетельствовала о запредельной деградации политической жизни. Снятие фундаментально значимых оппозиций приближается к логическому завершению

Вряд ли мы когда-нибудь доподлинно узнаем, отчего поломался изначально стройный сценарий безвестного исчезновения кандидата в президенты - сценарий, ярко и выпукло превращающий И. П. Рыбкина в мученика свободы, а В. В. Путина - в Лукашенко номер два. Версию с запоем и хождением от жены налево не предлагать, ибо умеренные и аккуратные серые мышки (а также рыбки) в запой и налево не ходят с такой нарочитостью и с таким удачным выбором момента. Может быть, устроители мероприятия сами отступили, видя, что народный гнев против похитителя виднейших политиков так и не возбуждается. Может быть, в дело и вправду вмешивалась ФСБ - в том смысле, что кровавые чекисты позвонили в Лондон и объяснили, что будет, если И. П. Рыбкин сделается мучеником свободы. Но наиболее вероятно, что Рыбкин сам поломал игру. До него в последний момент дошло, что режиссер может не удовлетвориться временным (до 15 марта) отсутствием артиста, но потребовать полной гибели всерьез. Сидение до 15-го в чекистском застенке с последующим чудесным освобождением - это все-таки годится разве что для слушателей "Эха Москвы", тогда как "исчез навсегда" - это принципиально иное. Скорее всего, стопроцентной уверенности у клиента не было (играя в такие игры, в чем вообще можно быть уверенным?), но ведь и в русской рулетке на семизарядный барабан только один патрон - а что-то охотников покрутить барабан немного находится. Это как у старца Варлаама: "Хоть по складам умею, хоть плохо разбираю, а разберу, как дело-то до петли доходит". А готовность нести откровенную чушь и выставляться на публичное посмешище делается понятнее, если допустить, что на определенной фазе спектакля только прилюдное самоуничижение Вани-дурачка могло избавить резко поумневшего И. П. Рыбкина от роли возвышенного мученика за святую свободу. "И живому псу лучше, нежели мертвому льву" - это многое объясняет.

"За мной, читатель!"

Внешняя канва похождений кандидата в президенты столь литературно-анекдотична, что она не могла не породить всплеска аллюзий из культового романа "Мастер и Маргарита". Телеграмма Степы Лиходеева "Брошен Ялту гипнозом Воланда", исчезновение бухгалтера Ивана Савельевича Варенухи, "коровьевские штуки" etc. Когда к этому добавляется еще и киевская тема - то как же без Михаила Афанасьевича. С одной стороны, И. П. Рыбкин как жертва Коровьева, Бегемота и Азазелло - это смешно, с другой стороны - не очень, потому что бурлескная литературная дьяволиада - это одно, а реальный страх реального человека, для которого образ Азазелло имеет совсем не литературный смысл, - это другое. Булгаковский балаган на удивление бескровен - на протяжении всего романа гибнут только Берлиоз и барон Майгель, в жизни все страшнее.

Нелитературная дьяволиада

В плане миросозерцательном (а равно и сугубо политологическом) обращение к Булгакову - весьма точная реакция. Ведь, если отвлечься от комической стороны дела, роман изображает мир, в котором разрушены все привычные связи, стереотипы и закономерности. Червонцы оборачиваются то нарзанными этикетками, то жалящими насекомыми, номенклатурная жена - ведьмой (и не в фигуральном смысле слова), бухгалтер - вурдалаком, артист - разбойником, выбивающим из своих жертв золото и валюту, а лжец и человекоубийца - носителем высшей справедливости. Это мир, в котором клиника доктора Стравинского - едва ли не последний оазис прежнего здравого смысла. Если наша политическая действительность так точно корреспондирует с миром, которым правит нечистая сила, тогда вряд ли есть повод для смеха. Морок как единственная реальность - плохая основа для жизни народа и государства.

Обыкновенно критики российских безобразий указывают на то, как разумно и приятно устроены дела в иных державах, что не вполне точно. Глупостей и неприятностей там тоже хватает, и предметом зависти должно быть иное: познаваемость и предсказуемость общественных ролей и функций, каждая из которых равна себе. Это гораздо лучше и удобнее нынешнего нашего обычая, когда все хаотически перетекает во все - правоохранители в оборотней, кандидаты в президенты - неведомо во что, спецслужбы в террористов и наоборот, а также диссиденты в мокрушников и наоборот. Бойкое пособие по антисемитизму, разоблачающее олигархические заговоры, разрабатывающее православную идеологию для В. В. Путина и одновременно кормящееся как от Платона Еленина, так и от питерских чекистов, - вот политгерой нашего времени. На фоне таких свитских героев Иван Петрович и вправду не более чем несчастный Варенуха, сдуру полезший туда, куда лезть не надо, и чудом - прямо как в романе, не в жизни - спасшийся.

Азефовщина в развитии

Около века назад в полном ходу было понятие "азефовщина", возникшее в связи с разоблачениями директора департамента полиции, открывшего публике, что руководитель организации с.-р. боевиков инженер Евно Азеф по совместительству является агентом охранного отделения. Из чего следовало, что ради сохранения ценнейшего агента правительство попускало многочисленные эсеровские теракты. Результатом этой полицейской логики, которую спецслужбисты, вероятно, считали утонченной и хитроумной, стало смешение понятий вполне по Булгакову. Общество начало сильно путаться (да ему в этом запутывании еще и хорошо помогали), где правительство, где полиция, а где революционеры. Об убийстве П. А. Столыпина в Киеве (опять Киев!) до сих пор спорят, было это делом эсера Багрова - или не только Багрова.

Последующие режимы немало преуспели в дальнейшем размывании рамок между ролями и функциями, создав, в частности, прецедент успешного перевода стрелок, имевший место 1 декабря 1934 года, когда успешно ведомый НКВД оппозиционер Николаев убил Кирова. Перевод был тем успешнее, что в ходе осуждения за это дело Зиновьева и Каменева на их первом процессе в 1935 году никто не удосужился разъяснить (хоть бы и сколь угодно лживо), какую, собственно, пользу они рассчитывали извлечь из убийства Кирова. Технология перевода стрелок и идеология злодеяния без пользы вошла в золотой фонд отечественной политики, чтобы в полной мере развернуться в нынешнюю эпоху постмодернизма, а также рынка и приватизации, когда экспериментальным путем было установлено, что у государства отнюдь нет монопольного права на эти изобретения и ими могут пользоваться также и частные лица.

Несоблюдение правил безопасности

Нехорошая синкретичность, довольно давно бывшая отличительной чертой отечественной политики - "У нас цари, цареубийцы // Не знают меж собой границы // И мрут от одного питья", - дополнилась сперва азефовщиной, затем успешным ленинградским опытом, затем азефовщиной номер два - в эпоху успешного сотрудничества Совета безопасности при президенте РФ, возглавляемого И. П. Рыбкиным и Б. А. Березовским, с чеченскими террористами. При такой традиции склонность общества видеть синкретичность всюду - и там, где она есть, и там, где ее сроду не было, - должна была быть очень сильной, а восхождение на пост президента выходца из спецслужб эту склонность должно было укрепить окончательно.

Само по себе наличие этой склонности неприятно, но не трагично - при разумном поведении политического класса, всеми своими поступками доказывающего несостоятельность синкретических концепций, глубокоумные подозрения остались бы уделом одних лишь безнадежных параноиков, число которых достаточно ограничено. Такое разумное поведение могло бы включать в себя:

а) существенно большую прозрачность поведения и изъяснения представителей высшего класса, начисто исключающую нарочитую таинственность и премудроковарную многозначительность - "Догадайся, мол, сам". Ничто так не питает соответствующий склад ума, как такие повадки верховных особ;

б) попытку перемены политического дискурса, ныне прочно базирующегося на таких понятиях, как "подстава" и "разводка", и находящего свое выражение в производстве бесчисленных политических фантомов. Когда эту деятельность не скрывают, а даже ею бравируют, подозрительный ум поневоле задается вопросом: "Точно ли список ихних фантомов включает в себя только партии-пустышки, не сотворяются ли также и куда более опасные фантомы и комбинации с подставами?";

в) привитие политическому классу не столько раболепных (с этим прекрасно преуспели, да, вероятно, и стараться особенно не приходилось), сколько солидарных и аристократических начал - "Мы можем chez soi сколько угодно спорить и даже враждовать, на то она и политика, но мы не потерпим ни откровенной гнуси, ни откровенного балагана, поскольку это порочит и державу в целом, и нас как государственных людей. И если кто станет упорствовать в постмодернистских мероприятиях, мы тут же забудем о всех разногласиях и уничтожим такого деятеля, ибо он - позор и угроза для всей политической корпорации". С этим совсем плохо - тому гниловищу, которое в России называется политическим классом, за державу в таких случаях не обидно, а только смешно, а о солидарных началах и говорить нечего.

Карнавал non-stop

Как выразился бы академик В. В. Иванов, поездка И. П. Рыбкина в Киев наилучшим образом воплощает собой пионерские идеи М. М. Бахтина касательно карнавализации как снятия культурно значимых оппозиций, и не случайно эта поездка прочитывается через текстовый код булгаковской мениппеи. Оно и правда - карнавал и народная смеховая культура куда ни ткни, а уж насчет культурно значимых оппозиций низкого и высокого, дозволенного и недозволенного, короля и шута - не дождетесь. Проблема в том, что в культуре, пионерски описанной М. М. Бахтиным, карнавализация была в годовом кругу редкой и временной отдушиной, в итоге только укреплявшей сказанные оппозиции, у нас же политическая смеховая культура и визит свиты Воланда в Москву - круглогодичны.