Анатомический театр

Юлия Попова
15 марта 2004, 00:00

Выставка "О телах и других вещах. Немецкая фотография в ХХ веке" не поможет понять, как менялось видение обнаженного тела на протяжении столетия. Жанр ню в немецкой фотографии говорит об обратном - и тело, и отношение к нему все это время оставались неизменными

Выставка "О телах и других вещах. Немецкая фотография в ХХ веке", открывшаяся в Московском Доме фотографии, - событие вполне академического свойства. Триста снимков - триста страниц краткого курса по истории фото в Германии с 20-х годов до вчерашнего дня, от социальных типажей Августа Зандера до нео-нео-авангардных инсталляций Буркхардта Юттнера. Весь "краткий курс" заверчен вокруг обнаженного тела. Если что и есть помимо тела, так это архитектура - холодноватая и неуютная, но единственно позволенная защитная оболочка. А все, что случайно не тело и не архитектура, приобретает либо полнокровную мясистость, либо инженерную жесткость, как растения на снимках Карла Блоссфельдта и Альберта Ренгер-Патцша 20-х годов.

С самим телом происходит нечто парадоксальное. Всякий жанр, рассмотренный на протяжении десятилетий, ведет себя как лакмусова бумажка. Глядя на такую бумажку, мы вместе с кураторами и критиками обычно говорим: "Вот как менялось видение (понимание, интерпретация) такого-то предмета от десятилетия к десятилетию". Жанр ню в немецкой фотографии говорит совершенно другое: вот как не менялись ни тело, ни отношение к нему весь ХХ век. Крепкие физкультурницы Лени Риффеншталь дожили до наших дней, скинули спортивные трусы и встали на каблуки у Хельмута Ньютона, залегли в ванну у Олафа Мартенса, нарядились в розовое и припали друг к другу в лесбийской lovestory у Нины Шмитц. Может быть, где-то тело и без души никак не может, но только не в немецкой фотографии, где присутствие или отсутствие этой самой души не делает ровным счетом никакой погоды. Потому как тело - это либо совершенный механизм, либо идеальная скульптура, либо предмет бесцеремонного анатомического исследования. А часто - и то, и другое, и третье одновременно. В 30-е, когда у Херберта Листа античные торсы приобретали до неприличия соблазнительный вид, и Риффеншталь, и Эрвин Блумфельд соединяли в одном снимке античные статуи и тела своих современников, не уступающие последним в совершенстве. В 90-е эти "аполлоно-человеки" аукнулись саркастическим эхом у Клаудио Хилса - манекен "легкого поведения", манекен-инвалид и прочие тела из папье-маше, вдруг приобретшие человеческие несовершенства.

Жестокое любопытство к своим объектам определяет и другое важное свойство немецкой фотографии. В ней, как нигде, каждый из способов съемки доведен до абсолюта. Если холод, то холоднее некуда, если вульгарность, то вульгарнее не бывает. Снимки Ласло Мохоя-Надя времен его преподавания в Баухаусе могли бы раз и навсегда закрыть тему головокружительных ракурсов, потому что они - лучшее, что можно сделать, забираясь на большую высоту с фотоаппаратом. Поэтому немецкую фотографию стоит регулярно выставлять в профилактических целях - напоминать, что такое настоящая фактура, что такое настоящие типажи и, в конце концов, что такое настоящая непристойность.