Золотой человек с ключом

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
31 мая 2004, 00:00

По Честертону, и свобода, и надежда, и сама жизнь - вещи, которых не может быть, но которые все-таки есть - и за них стоит бороться

Вышло первое русское издание "Автобиографии" Честертона. Это, наверно, не лучший текст знаменитого англичанина: мемуары написаны (точнее говоря, надиктованы) довольно небрежно; в них есть длинноты и повторы; они уделяют - на взгляд сегодняшнего, да еще и чужеземного читателя - чересчур много внимания массе каких-то совершенно забытых лиц из третьих рядов британской литературы и политики, зато чуть ли не подчеркнуто лаконично говорят о знаменитейших знакомых автора. Все так, но читать эту книгу интересно, поучительно, а поклоннику Честертона еще и чрезвычайно приятно (а не поклоннику она зачем?).

Главный интерес этой книги, на мой взгляд, в том, что в ней автор - общепризнанный мастер полемики и, может быть, последний из великих проповедников - говорит о предмете, в наибольшей степени способном проявить малейшую фальшь и самые неприметные в других случаях признаки позерства и в полемических приемах, и в манере проповеди - он говорит о самом себе и об истории собственных убеждений. Прочтя его "Автобиографию", читатель не только убедится в абсолютной, беспримесной искренности Честертона-публициста (не думаю, чтобы многие и прежде в ней сильно сомневались), но и поймет, что привычно подвешиваемые к автору ярлыки в лучшем случае весьма приблизительны. Какой там, к черту, парадоксалист, какой ретроград? Сократа мы же такими словами не обзываем - и Честертона не следует. Он был просто необычайно живой человек (Manalive, как он назвал один из своих романов), наделенный великим даром воспринимать мир абсолютно непредвзято. Если нам (вам) утверждение о том, что в фигуре полисмена неизмеримо больше романтики, чем в фигуре грабителя, кажется парадоксом, а тяготение к рыцарству - обскурантизмом, так это наша (ваша) проблема, но никак не проблема Честертона.

Будучи одним из самых знаменитых газетчиков в истории журналистики, в "Автобиографии" он выразился так: "Своим успехом (как говорят миллионеры) я обязан тому, что почтительно и кротко выслушивал добрые советы самых лучших, крупных журналистов и делал все наоборот". Не знаю, все ли Честертон делал наоборот, но в двух отношениях он и вправду полярен многому множеству авторов - что тогдашних британских, что нынешних наших. Во-первых, он не спорил ради спора и не проповедовал ради проповеди - ему всегда надобно было "мысль разрешить", причем мысль предельно конкретную, прямо коренящуюся в жизни за окном. Вот очень характерное высказывание о сопернике в давнем споре: "Он считал, что открытый разум - самоцель; а я убежден, что мы открываем разум, как и рот, чтобы что-то туда вложить". Открывая разум (и рот), Честертон не опасался вложить туда что-либо несовместное со вкусами эпохи - это его, страстного спорщика, скорее привлекало; но он должен был оставаться в согласии с собой. ("От моих обстоятельных и непреклонных соотечественников меня отличает один недостаток - я не умею менять своих мнений достаточно быстро. Непреклонный британец не стремится быть в согласии с самим собой, ему нужно одно - быть в согласии с остальными".) Если при этом и выговаривался, что частенько случалось, парадокс (вроде самоназвания "борец за частную собственность неимущих"), органичность всех его составляющих несомненна - очень часто несомненна и его глубина.

Второе, еще более важное отличие - в выборе тем. Его всю жизнь возмущало стремление большей части авторов спорить о чем угодно, кроме вопросов основополагающих. Толерантность (еще не дозревшая до политкорректности, но уже успевшая породить матерое лицемерие), дозволяя самую острую полемику по поводу какого-нибудь законопроекта об акцизах, считала если не абсолютно недопустимыми, то заведомо малопристойными публичные споры о бытии Божием, об истинности или даже непротиворечивости догматов какой-либо конфессии - вообще об основах мировоззрения. Честертон по самой сути своей не мог не взбунтоваться - он по любому поводу возвращался к мировоззренческим баталиям. "Любая тема - предлог, чтобы еще, и еще, и еще раз поговорить о самом главном: о том, ради чего люди живут и остаются людьми, в чем основа, неотчуждаемое ядро человеческого достоинства" (С. С. Аверинцев - в советском издании 1984 года, чем и объясняется прозрачное неупоминание Бога).

Честертону был от рождения дарован ключ к этому главному вопросу; этот ключ легко описать, но пользоваться им нелегко. В этом мире все - чудо, все самое лучшее в нем: надежда, свобода, и сама жизнь - это вещи, которых очень легко могло бы не быть, которых, в сущности, не может быть, - и за то, чтобы они были, нужна ежечасная борьба. Исход этой борьбы никогда не предопределен - и уже это есть великое, не добытое нами, но дарованное нам счастье. Борьба эта невозможна без веры. Свою веру надо любить не только до такой степени, чтобы неустанно отстаивать ее в спорах, но и до готовности умереть за нее - и даже убить за нее. Только и всего.

Этот человек, естественно, был обречен оставаться в меньшинстве в любом политическом споре. Вот две типичные фразы из разных глав. "Я не консерватор, кем бы я ни был, но общая атмосфера либеральной партии слишком нелиберальна, чтобы ее вынести". "Я не соглашался с социалистами - конечно, меня возмущало то, что возмущало их, но не удовлетворяло то, что их удовлетворяло". Словом, я не фанатик черного, но это - разве белое? а это - разве красное? И ведь правда же: и не белое, и не красное. Да выскажитесь же до конца!

Напоследок - еще одна цитата. "Между добрым единовластием и доброй демократией не такая уж большая разница - они сочетают равенство с властью, личной или безличной. Не терпят они олигархии даже в приличной форме аристократии, не говоря о нынешней, неприличной, то есть плутократии". Махровый Честертон - не правда ли?