Вертикальная линия Мажино

Олег Храбрый
20 сентября 2004, 00:00

В войне новой эпохи победу зачастую невозможно отличить от поражения

Под невзрачной журнальной обложкой этой книги собраны статьи о некоторых войнах XX века - подобный точечный анализ вряд можно назвать полным и системным, но в нем есть и свои преимущества: схватываешь суть. Что общего между стратегией Сталина накануне второй мировой войны и бездарностью французских генералов, которые прозевали прорыв немецких танковых бригад через заросшие лесом Арденнские холмы? Между политической борьбой Уинстона Черчилля с пораженчески настроенным британским кабинетом в майские дни 1940 года и китайским военным каноном "Сунь-цзы"? И чем война с терроризмом новейшего времени отличается от вполне классических схем теоретика Клаузевица? На все эти вопросы вы не получите прямых и ясных ответов, прочтя данный сборник, зато сможете сделать некоторые обобщения. "Высшая справедливость состояния войны: победа непременно достается самому достойному - тому, кто сумел победить себя", - пишет философ Владимир Малявин. По китайскому канону войны побеждает не сильнейший, а тот, кто сумеет предугадать течение событий, "открывает свое сознание" всем возможностям. Опыт этот универсален.

Так, история противостояния Уинстона Черчилля с британским кабинетом в майские дни 1940 года стала бы, пожалуй, лучшей иллюстрацией победы над собой, над своими сомнениями и страхами. Английская элита готова была поделиться с Гитлером и властью, и территориями. Никогда фюрер не был так близок к окончательной победе, как в майские дни 1940 года. Единственным человеком, вставшим у него на пути, оказался Черчилль. "В дневниках Геббельса хорошо видна как бессильная злоба, которую вызывало у него самого и у Гитлера продолжающееся сопротивление Англии, так и жгучая ненависть к Черчиллю", - пишет исследователь Макс Перуц.

Вторжение в СССР стало жизненно важной отсрочкой для Великобритании и сильнейшим ударом для Сталина. К какой войне готовился коммунистический диктатор, занявшийся накануне решающей схватки с нацизмом чисткой выдающихся военных кадров, которые стремились нанести, как сегодня сказали бы, "превентивный удар" по Гитлеру? "Несвоевременная наступательная война настолько противоречила основам стратегии и нарушала все расчеты Сталина, настолько грозила поражением и сменой власти, что вести дело к ней могли лишь участники заговора, действующего в интересах врага", - так расшифровывает мысли Сталина историк Олег Кен. Массовые казни и выброс на самый верх власти партийного унтер-офицерства привели к небывалому усилению властной вертикали, которая была заточена исключительно "под вождя". Режим Сталина стал самым устойчивым политическим образованием в мире. За это пришлось заплатить неготовностью страны к 22 июня 1941 года.

СССР оказался затянутым в воронку ложных ожиданий точно так же, как и французский генералитет, который планировал наступательную войну, но ожидал первого удара со стороны неприятеля, исключал военные действия на территории Франции, опираясь при этом на оборонительную линию Мажино. "Бездарность французского верховного командования объясняет многое, однако основные причины краха следует искать глубже. У французов были все основания для того, чтобы видеть в своих несчастьях некий приговор, вынесенный их обществу", - пишет французский исследователь Эрнест Мэй.

"История, - как заметил Марк Твен, - не часто повторяет себя, но она подыскивает рифмы". Военные операции после 1945-го были сражениями новой эпохи, когда уже предпочитали использовать напалм, "чтобы не было ни одного вонючего трупа", и избегать непосредственных контактов с врагом. Войны Америки во Вьетнаме и Израиля против арабских армий были сражениями вырвавшихся вперед развитых западных обществ с отсталым третьим миром, загнанным, казалось бы, в цивилизационный тупик. Войны второй половины XX века, развязанные великими державами большей частью на "нейтральной земле", не лоб в лоб, выявили удивительный парадокс - "победы" со временем стало невозможно отличить от поражений. "Мне открылась древняя традиция - это война, которую ведет тайное общество; засады и убийства, осуществляемые фанатиками, которые растворяются в толпе и скрываются под землей. Впервые уязвимость общества высоких технологий перед диверсантами-самоубийцами была явлена всему миру (во Вьетнаме), но кто тогда обратил на это внимание?" - вспоминает бывший репортер "Санди таймс" Мюррэй Сэйл. "Почему эти ублюдки не воюют как настоящие солдаты?" - в бессильной злобе восклицали американские офицеры, у которых уже начинала гореть под ногами земля. Уход Америки из Вьетнама, где вечно ускользающий враг одержал не военную, а, скорее, моральную победу, определил будущее не только Юго-Восточной Азии и самой великой державы. Вьетнамская война, как и вторжение СССР в Афганистан, определила принципы ведения войн XXI века, вернее, алгоритм проигрыша подавляющей военной мощи.

Победная Шестидневная война Израиля 1967 года стала катализатором этих процессов и одновременно породила парадоксы иного рода. Один из наиболее вдумчивых членов израильского кабинета Леви Эшкол заметил тогда израильским генералам, которые пребывали в эйфории от сокрушительного разгрома сразу нескольких арабских армий и оккупации обширных территорий: "Военная проблема ничего не может урегулировать надолго; арабы все равно никуда не денутся". Как писал великий военный теоретик Клаузевиц, "война есть продолжение политики другими средствами". Современные войны, если верить Бодрийяру, превратились в "продолжение отсутствия политики". Причина этого уже в том, что, борясь с терроризмом, мы планируем наступление, по-прежнему ожидая врага на "линии Мажино", готовимся к войне на чужой земле, ожидая при этом, что враг первым нанесет удар. Мы инфицированы порочным опытом позиционных войн XX века, считая, что главная панацея от современных угроз - усиление властной вертикали.