О комиссии и нравственности

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
27 сентября 2004, 00:00

На прошлой неделе была образована и приступила к работе парламентская комиссия по расследованию причин и обстоятельств теракта в Беслане. В комиссию вошли одиннадцать сенаторов и десять депутатов Думы, возглавил ее вице-спикер Совфеда А. П. Торшин. О целях работы комиссии лица, к ней прикосновенные, говорят по-разному. Сенатор Э. Р. Бугулов цели формулирует так: понять причины, по которым теракт оказался возможным; изучить и оценить комплекс мер, предлагаемых обществу; проконтролировать исполнение обещаний, данных властью пострадавшим, - и даже, может быть, принять решение о пересмотре всей политики на Кавказе. Спикер же верхней палаты С. М. Миронов считает целью работы комиссии ровно то, что значится в ее названии. Со временем этот разнобой несомненно утрясется - очевидно, в сторону более скромной трактовки г-на Миронова.

Пока же твердо известны всего две новости: во-первых, что комиссия есть; во-вторых, что работать она будет в закрытом режиме: итоговый ее доклад обещано опубликовать, но в ходе работы (примерно шесть месяцев) членам комиссии фактически запрещено что-либо сообщать прессе.

Первая новость - хорошая и притом неожиданная: как мы помним, совсем недавно президент высказался против парламентского расследования, выразив опасение, что оно превратится в "политическое шоу". По-видимому, как раз эти его опасения сказались и в тщательным отборе членов комиссии, и в решении не подпускать к ней журналистов.

Вторая новость - плохая. Закрыв работу комиссии от публики, власть заранее свела к минимуму возможную пользу от этой затеи. Теперь всякий может без особого труда предсказать выводы, к которым комиссия придет после полугода упорной негласной работы. Единственное, чего нам отсюда не угадать, это имена будущих стрелочников, зато их ранг понятен. Нет, локальной пользы ждать можно: жители Беслана если и не получат через комиссию того, чего не могут получить от следственных органов (прежде всего ответа на вопрос, куда делись люди, не числящиеся ни в списках живых, ни в списках мертвых), так хоть выговорятся. А вот пользы большего масштаба, пользы политической, бреши в стене обоюдного недоверия между властью и людьми - не будет.

Причины, побудившие власть закрыть работу комиссии, ясны. Начать с того, что разбор обстоятельств Беслана неминуемо затронет, в частности, национальные аспекты - проводить такой разбор в сегодняшней Осетии публично значило бы серьезно рисковать. Далее, среди массы вопросов, на которые должна ответить комиссия (г-н Миронов говорил о "примерно четырехстах"), немало таких, что в самой формулировке содержат чрезвычайно высокий градус критичности, и в них непубличность принципиально важна. Одно дело, когда о том, как вышло, что силовики не готовились к штурму, или почему не могли сосчитать заложников, Л. Б. Нарусова спрашивает на закрытом заседании Совфеда, - совсем другое было бы дело, прозвучи эти вопросы на публичных слушаниях. В первом случае руководители силовых ведомств отвечают фразами, явно не рассчитанными на возражения (так, Н. П. Патрушев сообщил, что "силовики планировали штурм, но не на тот день, когда произошло стихийное освобождение заложников"), и переходят к следующему вопросу. Во втором случае прозвучали бы те самые возражения, на которые не было расчета, - и знаменитое "мы проявили слабость" из президентского обращения стало бы обретать крайне неудобную конкретность, причем абсолютно не контролируемую ни по направлению, ни по жесткости.

Серьезность этих причин усугубляется тем, что власть, по-видимому, не горит желанием и по поводу Беслана что-либо радикально менять в силовых структурах. Вверху, насколько можно судить по тону умолчаний, рассуждают примерно так: главная беда силовых ведомств в том, что нет людей - ни на кардинальную перетряску действующих структур, ни уж тем более на организацию каких-то новых; да и бессмысленны перетряски, поскольку они не смогут изменить того факта, что хребта МВД и ФСБ - еще не старых, но уже опытных капитанов и майоров - сегодня практически нет, да и завтра он не появится; идти на поводу у крикунов, требующих громких отставок, просто-напросто нецелесообразно. А после публичного расследования радикальные перемены пришлось бы как минимум обозначить, то есть попусту повредить делу.

Во всем этом, несомненно, есть резон (и, кстати, все это можно сказать вслух). Но не меньше, а на мой взгляд, так и больше резона в рассуждениях обратных. Так, провоцировать национальную рознь действительно смерти подобно, но и замалчиванием тут не поможешь. С этой точки зрения более разумным ходом была бы не закатка расследования под ковер, а включение в состав комиссии наряду с представителем Северной Осетии парламентариев из других регионов Кавказа. Что же касается контрпродуктивности резкой публичной критики власти, то это вопрос никак не бесспорный. Уровень недоверия к власти сегодня таков, что повысить его никаким публичным диспутам не под силу: если даже официозная "Российская газета" не обинуясь предполагает, что убитый после задержания отставной подводник не был никаким порученцем террористов, что милиция его просто подставила, - куда уж выше. Хоть сколько-нибудь открытый разговор, если власть оказалась бы на него способной, уровень недоверия только уменьшил бы; публика могла бы увидеть, что во всеобщей молве про недееспособность и коррумпированность власти правда многое, но не все, - и то хлеб. Парламентские слушания - настоящие, под телекамерами - прекрасно для такого разговора подошли бы. Никто не говорит, что в работе парламентской комиссии не должно быть закрытых моментов, но не допустить в ней открытых, более того, широко освещаемых моментов - грубая ошибка.

Сегодня власть говорит сама себе: каковы бы ни были мои слабости, другой власти в России нет - и не мешайте работать. После публичных дебатов власть могла бы услышать от страны: сделай что-нибудь хоть с самыми очевидными своими промахами - и мы тебя поддержим, поскольку другой власти в России нет. Разница, на мой взгляд, решающая.

В конце концов, это просто вопрос нравственности.