Прививка реальностью

Всеволод Бродский
8 ноября 2004, 00:00

В моду все больше входит документалистика. Повальный non-fiction видоизменяет лицо отечественной культуры

Нынешняя культура, похоже, перестает доверять вымыслу. Изрядно помутневший магический кристалл перестает быть популярным оптическим прибором, куда более действенной сейчас кажется документалистика - в разных ее вариантах. У нас в последний раз такая ситуация была зафиксирована в конце 80-х, когда долгое время существовавшая в каком-то потустороннем измерении реальность преодолела наконец цензурные барьеры: разоблачения Сталина и застоя, мемуары зеков, лишь слегка олитературенные страшные хроники тюремного, армейского быта оказались даже популярнее прорвавшихся к читателю Набокова с Довлатовым. В 90-х, впрочем, ужасы реальности несколько всех утомили. К началу XXI века стало ясно, что российское искусство в массе своей занимается привычной штамповкой иллюзорных - порой до полной выморочности - миров, в лучшем случае перерабатывая действительность на мифологический компост. Пришедший из фантастики Пелевин разыскивал в постсоветской жизни следы деятельности каких-то космических сущностей; Сорокин в "Голубом сале" предъявил публике некую заумную эзотерическую антиутопию; Акунин пытался воссоздавать насквозь литературную атмосферу Российской империи. Похожая ситуация складывается в кино. Не случайно все старания отобразить симпатичный хаос авантюрно-бандитской эпохи начала 90-х были безуспешны, пока эта эпоха существовала; когда появилась возможность взглянуть на нее со стороны, появились и "Бумер", и "Бригада". "Война" Балабанова - попытка выделить из чеченской войны ее мифологическую суть - появилась в 2000-м, через шесть лет после первого штурма Грозного. В основном же успешные российские фильмы последних лет, такие как "Возвращение", "Коктебель", "Прогулка" (да и "Ночной дозор", если разобраться), погружали зрителя в некий насквозь условный мир, с равным успехом могущий существовать в любой точке земного шара.

Самодовлеющий вымысел сменяется попытками отобразить время документальными методами. Тенденция эта отчетливо - причем не только у нас, но и во всем мире - проявляется повсюду: и в литературе, и в кино, и в театре.

Дайте мне мой кусок жизни

Понятие non-fiction пришло в нашу жизнь сравнительно недавно - практически одновременно с появлением одноименной книжной ярмарки, которая за шесть лет своего существования превратилась из довольно-таки маргинального мероприятия чуть ли не в главное событие отечественного книжного сезона, более чем успешного конкурента пафосной и плохо структурированной ярмарки на ВДНХ. Тогда, в 1998-м, сам термин non-fiction казался нам странноватой придумкой западных интеллектуалов, мало имеющей отношения к нашей жизни. Сейчас без него трудно, почти невозможно разложить на составляющие актуальный литературный процесс. Во многих книжных магазинах под non-fiction с недавних пор отведены специальные разделы. Количество успешно продающихся мемуаров возросло в разы, равно как и таких заведомо менее популярных жанров, как культурологические исследования, исторические, искусствоведческие труды и научпоп. Успешно продаются даже самые, казалось бы, маргинальные книги типа "Истории военного дела у чукчей". При этом, что опять же показательно, сильно сократился рынок заведомо массовой беллетристики - женских романов, детективов. Такое ощущение, что публика организованными колоннами кинулась просвещаться. Однако non-fiction - это еще и способ преобразовать обычную художественную литературу, выходя из выдуманного пространства, погружаясь в реальность с головой, заставляя разговаривать безъязыкую улицу литературным языком. Достаточно вспомнить отечественные книги, которые в последнее время производили фурор. Прошлогодний "Букер" отошел роману русского испанца Рубена Гальего "Белое на черном". Это подробная, ужасающая именно своей невыдуманностью хроника жизни сироты-инвалида. Самой интересной книгой в лонг-листе "Национального бестселлера" была "Хивинская танцовщица, или История простодушной" Бибиш: не очень грамотно записанный кусок страшной - и вполне при этом среднестатистической - жизни обычной узбекской женщины, скитающейся по просторам распавшейся советской империи. Премию в конце концов получил Пелевин, что для всех выглядело свидетельством потери "Национальным бестселлером" всякой связи с актуальной литературной ситуацией. Даже Акунин-Чхартишвили сделал попытку вылезти из раковины литературной стилизации; последняя его книга - "Кладбищенские истории" - наполовину состоит из типичного non-fiction, историко-культурологических эссе.

Конец условности

Самая, пожалуй, революционная театральная технология современности - verbatim - возникла на стыке 80-х и 90-х в Лондоне, в театре Royal Court. В середине 90-х verbatim вошел в моду во всем мире, пару лет назад он проник и к нам, произведя в российском театральном мире революцию локального масштаба. Суть этой технологии максимально простая и, на первый взгляд, столь же максимально антихудожественная - пьесы составляются из записанных автором реальных, живых диалогов (шахтеров, проституток, арестантов), актеры зачитывают их со сцены, художник-постановщик отдыхает. Драматург в таких условиях превращается в некоего медиума, транслятора суровой действительности; единственная его задача - наладить поставки действительности на театральную сцену. Непременная сущность театра - условность сценического действия - вступает в сложные отношения с материалом; иллюзия, с одной стороны, разрушается, с другой - пропитывается новой энергией.

Не случайно самая популярная на сегодняшний день театральная личность в России - Евгений Гришковец, успешно демонстрирующий все возможности verbatim.

Монтаж реальности

Документальное кино долгие годы - вплоть до недавнего времени - выглядело каким-то малоудачным братцем полноценного, художественного кинематографа, изначально рассчитанным на немногочисленную аудиторию (даром что документальные фильмы порой снимали выдающиеся режиссеры - Бунюэль, Ален Рене, Вим Вендерс). Успех "Триумфа воли" и "Олимпии", где взятая живьем реальность обогащалась гипнотическим эффектом, принято было объяснять исключительно редким талантом Ленни Рифеншталь. Многое - если не все - изменилось после сокрушительного успеха Майкла Мура. Уже его "Боулинг для Колумбайна", собравший хорошую кассу в мировом прокате, продемонстрировал редкую способность режиссера вскрывать социальные язвы с помощью кинокамеры. В "Фаренгейте 9/11" он, конечно, совершает искусный монтаж реальности, однако сама возможность создавать полноценное авторское высказывание с помощью кадров хроники и обрезков теледублей произвела на публику сокрушительное впечатление. Вручение этому фильму каннской "Золотой пальмовой ветви", безусловно, было весьма радикальным жестом, однако просто так совершать подобные жесты никто не будет. Документальное кино явно входит в моду.

У нас оно после краха советской киносистемы находится в удручающем состоянии. Из громких проектов за последние лет пятнадцать можно вспомнить разве что "Россию, которую мы потеряли" Говорухина да его же "Так жизнь нельзя"; российские документалисты молятся на Юриса Подниекса, но фильмы, посвященные его памяти (обе части - "Труба" и "Виолончель" - культового проекта "На десять минут старше"), снимаются за рубежом. Во многом столь жалкое состояние документалистики вызвано финансовыми проблемами: на нее деньги выдает, как правило, только Госкино, но и оно - в явно недостаточных количествах. Впрочем, есть и иная причина - нежелание иметь дело с первичной, немифологизированной реальностью, полное неумение с ней справляться.

Но и в кино, похоже, дело сдвинулось. Во всяком случае теледокументалистики стало в разы больше; более того, ходят слухи, что продюсеры пытаются сейчас разыскать отечественных Майклов Муров. Есть надежда, что прививка non-fiction`а вытащит наш кинематограф из болота условности, в котором он с таким наслаждением барахтается последние годы. Как это уже произошло с отечественным театром и как происходит на наших глазах с литературой.