Исторические гиперкритики

На улице Правды
Москва, 15.11.2004
«Эксперт» №43 (443)

Тема постсоветской календарной шизофрении - ибо невозможно сознательному человеку равно праздновать и 7 ноября, и 7 января - всплывала регулярно и до нынешних думских новелл, и столь же регулярно находился ответ: "А вот французы празднуют 14 июля - и ничего". Галломанская традиция у нас, конечно, давняя, но пример с 14 июля был двояко неудачен. Во-первых, идеи 1789 года - атеизм, республиканизм, liberte, egalite, fraternite, царство разума - живы во Франции и по сей день (с некоторой поправкой на дух времени и общее смягчение нравов), и праздновать свой первоисток по крайней мере логично. Этого никак нельзя сказать про идеи Октября 1917-го, которые если как-то и живы, то в достаточно узких кругах. Во-вторых, что даже более важно, Франция не только единственная страна Европы, у которой такой специфический главный праздник, но и единственная страна, которая никак не может устаканиться и которую уж третий век регулярно потряхивает - и можно допустить, что между первым и вторым есть известная связь. Исходя из таких соображений автор этих строк еще в прошлом веке писал, что, если бы национальным праздником Франции была не годовщина свирепых буйств парижской черни, но поминалось бы 8 мая 1429 года - день, когда англичане сняли осаду с Орлеана и Дева спасла Францию, - история страны была бы совсем иной и, вероятно, лучшей.

Писалось все это, конечно, в сугубом оптативе: "О, если бы! - но не на таких напали". Тем поразительнее, что у нас в России сущностно сходная идея получила шанс обрести изъявительное наклонение. Ведь что 8 мая 1429 года, что 4 ноября 1612-го - это тот час спасения, которого уже никто не ждал. По дотла разоренной земле бывшего Московского царства бродят ватаги шишей, и то же на земле французской - бургундцы, арманьяки и еще черт знает кто. Дело уже не в англичанах и поляках - там, где есть труп, там будут и стервятники, однако не из-за них национальное тело вошло в трупную стадию, а из-за поразившей его страсти к распаду и самоуничтожению. И вот, когда уже умирает последняя надежда, является девушка из лотарингской деревни или же мясник из Нижнего Новгорода, и нация, казалось бы, окончательно сгубленная смутой, вдруг возвращается к жизни, обретая никем уже не чаянную силу и единство. Когда смерть нации, по телу которой уже пошли трупные пятна, оказывается возможным побороть усильем воскресенья - это великий завет и великая надежда для всего последующего народного бытия, и если 8 мая и 4 ноября - не праздник, то что тогда праздник?

А невеликую спасительность революционной мифологии для судеб нации история тоже показывала. Немца под Москвой и в Сталинграде остановили не идеи Великого Октября, а Иван, да за Русь Святую. Нам не дано знать, что было бы, когда в 1940-м против вермахта стоял бы Жак-простак, да за милую Францию прекрасную, но как хорошо помогли идеи 1789 года в мае 1940-го - мы знаем.

Однако попытка сделать благодарную память о воскресении России национальным символом, то есть попытка обратиться к своей великой истории, черпая

Новости партнеров

«Эксперт»
№43 (443) 15 ноября 2004
Ближний восток
Содержание:
Вместе с Арафатом

Смерть многолетнего лидера палестинцев ставит крест на существовании Палестинской автономии в ее нынешнем виде

Наука и технологии
Реклама