Копить нельзя расходовать

Сергей Журавлев
17 января 2005, 00:00

Россия поддерживает свою конкурентоспособность самым топорным способом - занижением курса рубля. И платит за это непомерную цену: треть национальных сбережений не работает на российскую экономику, а выводится за рубеж по официальным каналам

Невиданные ранее объемы денег, замороженных в уходящем году в бездействующих государственных накоплениях, - более 120 млрд долларов золотовалютных резервов и, грубо, по 20 млрд долларов в стабилизационном фонде и профиците федерального бюджета - на фоне заметно более скромных по сравнению с прошлыми годами показателей роста экономики (ВВП прирос, по оценкам, на 6,8% против 7,3% в 2003 году; торможение промышленного выпуска оказалось еще сильнее) наводят на мысль о необходимости что-то менять в макроэкономической политике. Бесконечно собирать резервы и фонды на случай грядущих потрясений и ухудшения мировой конъюнктуры бессмысленно. Решать одновременно все три задачи - снижать инфляцию, сдерживать рубль и использовать доходы стабилизационного фонда на общенациональные программы и проекты - невозможно. Как резонно заметил министр финансов Алексей Кудрин, одновременное достижение этих целей - нелепица. Чем же пожертвовать?

Дорогая "подушка"

Вот уже пятый год подряд ради сдерживания рубля власти выводят из страны по официальным каналам (в виде прироста золотовалютных резервов и уплаты внешнего долга) примерно треть национальных сбережений - около 10% ВВП ежегодно. С начала 2000 года этот организованный отток капитала в три-четыре раза превышает пресловутый вывоз капитала частного сектора.

Хотя изначально накопление резервов позиционировалось как временная мера, которая должна была обеспечить "мягкую посадку" - плавный переход к более равновесному курсу рубля - и естественным образом устраниться с его укреплением и ростом импорта, пока не просматривается никаких признаков сокращения разрыва между притоком валюты в страну и ее оттоком. Наоборот, широко известный парадокс развития российской экономики последних лет состоит в том, что по мере роста физических объемов экспорта и повышения кредитно-инвестиционной привлекательности экономики финансовые власти вынуждены значительно увеличивать централизованный вывоз капитала в целях защиты внутреннего рынка.

Официальная позиция российских финансовых властей, разделяемая и международными экспертами, остается неизменной: в целях поддержания конкурентоспособности при сохранении благоприятной внешнеторговой конъюнктуры накопление валютных резервов следует продолжать. Это предопределяет и дальнейшую аккумуляцию бюджетных доходов в стабилизационном фонде для стерилизации излишков ликвидности и снижения инфляционного давления.

В Законе о бюджете на 2005 год предусмотрена возможность использования части поступлений в стабилизационный фонд, превышающей минимум в 500 млрд рублей, исключительно на замещение источников погашения внешнего долга и финансирование дефицита Пенсионного фонда РФ, "если в процессе исполнения бюджета не будет найдено других способов решения этих задач". Лишь в самое последнее время из уст г-на Кудрина зазвучали неуверенные предложения начиная с 2006 года направлять из стабилизационного фонда не менее 2 млрд долларов "на реализацию спецпроектов инфраструктурного характера".

Не слишком ли расточительна такая политика? Трудно безучастно наблюдать, как одновременно нарастают и неприкосновенные запасы запертых в валютных резервах и стабилизационном фонде денег, и многочисленные нерешаемые проблемы, лежащие в зоне ответственности правительства: бедность, износ инфраструктуры, деградация социальной сферы, терроризм и т. д. Все же это несколько отличает Россию от благополучной Норвегии, с которой списывался стабилизационный механизм: там нынешний 140-миллиардный нефтяной фонд рассматривается скорее как компенсация будущим поколениям за израсходованный невозобновляемый ресурс.

Вот уже пятый год подряд ради сдерживания рубля власти выводят из страны в виде прироста золотовалютных резервов и уплаты внешнего долга примерно треть национальных сбережений - около 10% ВВП ежегодно

К тому же, учитывая дальнейший инвестиционный маршрут этих денег в бюджеты стран происхождения резервных валют, все это представляется довольно двусмысленным с политической точки зрения, а борьба за "отъем природной ренты у олигархов" выглядит просто комично. Какой смысл в усилении налогового пресса и выбивании недоимок прошлых лет, если отбираемые деньги в конечном итоге инвестируются в почти не приносящие дохода бумаги иностранных правительств, тогда как олигархи, даже вывезя их за рубеж, потратили бы средства на скупку более доходных активов, а по своим макроэкономическим последствиям оба эти способа вывоза капитала тождественны?

Копим поневоле

Что касается инфляции, то тут и жертвовать особо нечем - она и так чрезмерна. Накапливая валютные резервы, мы фактически импортируем инфляцию из стран - эмитентов резервных валют. Главная опасность тут даже не столько в самом росте цен, сколько в слабо контролируемых денежных накачках и чрезмерно быстрой монетизации экономики при недостаточном регулировании банковской системы, которое рано или поздно может обернуться невозвратом "плохих" кредитов и финансовым кризисом (схема азиатского кризиса 1997 года).

Существует риск, что сработает и противоположная схема - неоправданный денежный зажим в периоды сжатия платежного баланса. Именно такой сценарий реализовался весной прошлого года, результатом чего, по мнению ряда исследователей, стал летний банковский кризис ликвидности.

Поддерживать искусственно заниженный курс рубля, стерилизуя рублевые интервенции с помощью одного только связывания ликвидности банков в депозитах, "бобрах", имеющихся у ЦБ ценных бумагах правительства, Банк России долгое время не в состоянии. Ему нужен помощник в деле связывания денежной массы. И такой помощник нашелся - бюджет. За 11 месяцев 2004 года за счет накопления средств на бюджетных счетах в ЦБ размер стерилизации интервенций составил 32 млрд долларов, а с помощью инструментов ЦБ - всего лишь пять с небольшим, три из которых пришлись на ноябрь. Так что обойтись без огромного бюджетного профицита при выбранной курсовой политике мы никак не можем.

Избыточная страховка. И притом виртуальная

Независимо от того, долго ли продержатся высокие цены на нефть, сам по себе страховой мотив накопления резервов (иметь заначку, чтобы расплачиваться по внешнему долгу и пресекать потенциальные спекулятивные атаки против рубля), при нынешних объемах резервов, очевидно, на какое-то время утрачивает актуальность. Лимиты краткосрочного резервирования в объеме четырехмесячного импорта, который обычно считается достаточным для гашения краткосрочных колебаний и адаптации к тренду, давно превышены. Что касается логики создания финансовых резервов для страхования будущего потребления, то ее, очевидно, можно обсуждать только в философском плане, выводящем на темы предпочтения настоящего будущему, ответственности поколений и т. п., без надежды на какие-нибудь имеющие прикладное значение выводы.

Одно только можно заметить: еще большой вопрос, удастся ли в случае чего воспользоваться этими резервами. По крайней мере, трудно представить себе в обозримом будущем ситуацию, когда одновременно и упадут цены на товары российского экспорта, что означало бы тяжелый спад мировой конъюнктуры, и текущие платежные балансы стран, импортирующих капитал, вывозимый сегодня в виде резервов, вдруг превратятся в положительные и они станут экспортерами капитала, в частности, покупателями российских рублей.

Слабый рубль - бастион властей

В итоге получается, что поступиться принципами можно лишь в отношении искусственно поддерживаемого властями заниженного курса рубля. Это любимое детище нынешнего (да и прошлого) экономического блока администрации президента и правительства, и если инвентаризировать достижения последних лет, то это "наше все". Иных достижений, по сути дела, в списках не значится. Все остальное в экономике, пожалуй, происходило без правительственного участия, а, по мнению многих, даже и вопреки ему.

Однако цели, которым служит сдерживание рубля, - поддержание конкурентоспособности, защита отечественного товаропроизводителя на внутреннем рынке - хоть и благородны, но малодостижимы подобными средствами.

Какой смысл в усилении налогового пресса и выбивании недоимок прошлых лет, если отбираемые деньги в конечном итоге инвестируются в почти не приносящие дохода бумаги иностранных правительств?

Адепты заниженного курса и перенакопления резервов обычно ссылаются на опыт Китая, Японии и прочих азиатских "драконов" и "тигров", собравших за последние годы астрономические, приближающиеся уже к 2 трлн долларов, резервы. И правда, статистика подтверждает, что их "стройные" экономики, выталкивающие часть национальных сбережений в валютные резервы, действительно в среднем растут быстрее, да и "падают" реже. Но в случае растущих на экспорте "тигров" существующие логические связи хотя бы можно понять: чтобы продавать свою продукцию, они фактически вынуждены кредитовать страны-потребители. Тем самым поддерживаются низкие экспортные цены, расширяются рынки, форсируется рост экономики. Да и частные иностранные инвестиции, привлекаемые благодаря создающимся таким образом конкурентным преимуществам, в значительной мере компенсируют вывод капиталов по государственным каналам. Но даже для этих стран МВФ считает желательной более гибкую курсовую политику - в целях восстановления глобального торгового равновесия.

Гораздо менее понятно, учитывая структуру российской экономики, чего добиваемся мы и насколько применима к нашему частному случаю общая теория, предписывающая всем без исключения претендующим на быстрый рост экономикам подобный "бег трусцой".

Нефть, газ и металлы, с которыми мы блещем на мировом рынке, могут производиться и продаваться и без искусственно заниженного курса рубля. Сколько-нибудь заметных инвестиций из-за рубежа за пределами означенных отраслей и торговли все равно не наблюдается, так что в соревновании за них мы вряд ли проиграем больше и с существенно более крепким рублем. Приток иностранного капитала - настоящего, а не реэкспортируемого, - в случае России не играет существенной роли и в отличие, например, от стран развивающейся Азии не замещает сбережений, выводимых в процессе накопления резервов.

Усиление "голландской болезни" в результате укрепления рубля (то есть перемещение занятости в сектора, производящие не торгуемые на внешнем рынке продукцию и услуги) вряд ли окажется хуже по своим социально-политическим последствиям, чем нынешнее расслоение отраслей и регионов на богатые сырьем экспорториентированные, с избытком капиталов, вывозимых за границу, и внутреннеориентированные - как правило, бедные, лишенные инвестиций и стимулов к развитию, трудоизбыточные.

В целом проводимое сегодня макроэкономическое регулирование базируется на аргументах, которые, как нам кажется, выглядят ничуть не более убедительно, чем доводы в поддержку прямо противоположной точки зрения. В целях компактности изложения и для удобства восприятия мы свели их в таблицу.

Запас рентабельности достаточен

Рост экспорта, который в течение двух лет (со II квартала 2002 года) играл определяющую роль в динамике ВВП, в 2004 году начал затухать, а со II квартала и вовсе приостановился. Сначала это было компенсировано увеличением поставок отечественных товаров и услуг на внутренний рынок и не отразилось на общей динамике ВВП. Но уже в следующем квартале был зафиксирован (за вычетом сезонного фактора) не получивший пока исчерпывающего объяснения нулевой рост ВВП.

В связи с этим возникает резонный вопрос: насколько опасно существенное укрепление рубля с точки зрения падения рентабельности экспортного сектора, угрожающего сворачиванием инвестиций в расширение экспортных производств?

Какой смысл в усилении налогового пресса и выбивании недоимок прошлых лет, если отбираемые деньги в конечном итоге инвестируются в почти не приносящие дохода бумаги иностранных правительств?

Что касается средней рентабельности российской экономики, то, насколько об этом можно судить по динамике доли прибыли и предпринимательских доходов в ВВП, ее снижения в последнее время не наблюдается. Напротив, она, скорее, даже выросла против нижнего уровня начала 2002 года - главным образом за счет уменьшения реальной налоговой нагрузки на производство и импорт при примерно постоянной, хотя и существенно поднявшейся с минимальной отметки 1999 года (но все еще довольно далекой от своего докризисного максимума) зарплатоемкости производства.

Теперь рассмотрим ситуацию с рентабельностью в различных отраслях хозяйства. Все отрасли, следуя давней макроэкономической традиции, мы объединили в три больших сектора: экспортный сектор, включающий в себя сопряженные производства, работающие на него; внутренний торгуемый сектор - отрасли, работающие на внутренний рынок и испытывающие конкуренцию с импортом; внутренний неторгуемый сектор, объединивший отрасли, производящие неэкспортируемые и принципиально незамещаемые импортом товары и услуги.

Расчеты рентабельности этих трех секторов мы провели на основе таблиц межотраслевого баланса (МОБа), последние из которых в разрезе 24 отраслей доступны за 2001 год, и с учетом некоторых косвенных соображений о том, что могло влиять на изменения рентабельности в последующий период.

Какую же картину мы получили? Вопреки широко распространенному мнению о "сверхрентабельности" экспортного сектора она оказалась примерно такой же, как в среднем в отраслях, работающих на внутренний конкурирующий с импортом рынок (прибыль и прочие предпринимательские доходы составляли в этих секторах соответственно 49 и 46% валовой добавленной стоимости, ВДС), и всего лишь на 7 процентных пунктов выше, чем в среднем по экономике России. Более низкая полная трудоемкость экспортного сектора уравновешивалось примерно вдвое более высокой реальной налоговой нагрузкой. И если судить по ситуации в додефолтный период, из которой можно в первом приближении предположить, что рост экономики сходит на нет, когда валовая прибыль и смешанные доходы в ВДС проседают до 30%, то можно заключить, что оба этих сектора обладали в 2001 году запасом прочности, позволявшим выдержать повышение реальной зарплаты (или реального курса рубля, что применительно к анализу конкурентоспособности примерно то же самое) примерно в 1,5-1,8 раза.

Об изменениях за минувшие с тех пор три года можно судить, исходя из произошедшего за это время укрепления рубля, роста реальной зарплаты и производительности труда, которые можно с некоторой натяжкой считать примерно одинаковыми во всех трех секторах хозяйства. Хотя реальный курс рубля к доллару в минувшем году превысил максимальный додефолтный уровень благодаря улучшению условий торговли и более низкой (в соотношении с ВДС) реальной зарплате, экспортный сектор сохранил и даже немного укрепил свою конкурентоспособность. Так что причина упомянутого выше торможения экспортного роста вовсе не в дорожающем рубле, а в насыщении экспортных рынков и/или внутренних технологических проблемах экспортных производств.

Что касается рынка неторгуемых товаров и услуг, то здесь изменения, произошедшие в реальной зарплате, должны были для сохранения неизменной рентабельности в 35% ВДС вызвать рост относительных цен как минимум на 11%, а учитывая ограниченные возможности повышения производительности труда в этом секторе, скорее всего, вдвое больше.

Рентабельность внутреннего торгуемого сектора стала ниже средней по экономике и составила 37% ВДС, но до условно критической 30-процентной отметки у этих отраслей в запасе еще года три, что делает борьбу с ростом реальной зарплаты и укреплением рубля - если стоит цель сохранить этот сегмент хозяйства - важной, но пока еще не первоочередной задачей.

"Голландская болезнь": не смертельно

Конкурирующий с импортом сектор экономики обладает достаточным запасом рентабельности, чтобы выдержать серьезное укрепление рубля без катастрофического сворачивания выпуска еще в течение лет трех

В теории "голландской болезни" рост цен на экспортируемое сырье и экспортный бум сопровождают два эффекта воздействия на экономику: "эффект расходов", вызывающий повышение цен на все товары и услуги, кроме конкурирующих с импортом, и "эффект перемещения занятости" в сектора, поставляющие неторгуемую продукцию (строительство, услуги), которые в этой ситуации сохраняют и увеличивают свою рентабельность. Опасность состоит в том, что деиндустриализация экономики, на первых порах оказывающая мощное позитивное воздействие на качество жизни в стране, дает толчок развитию секторов, в долгосрочном плане обладающих наименьшим потенциалом роста производительности труда. Кроме того, по определению лишенный конкуренции со стороны импорта, неторгуемый сектор выступает генератором структурной инфляции, в той или иной мере (в зависимости от состояния конкурентной среды внутри самих неторгуемых отраслей) перекачивая в свою пользу прибыль из других секторов при попытке влиять на рост цен через ограничение денежного предложения.

Попробуем оценить, насколько тяжелы будут последствия потери внутреннего торгуемого рынка в гипотетическом случае, если - вследствие смены курсовой политики - он будет полностью замещен импортом. Для этого приведем оценки (опять-таки на базе МОБ-2001), какие отрасли, с учетом сопряженности, работают на этот рынок, какова его доля в занятости и насколько тяжелым может быть данный "эффект перемещения" применительно к российскому "пациенту".

Расчеты показывают, что доля рабочих мест, которые могут быть потеряны при наступлении импорта, не так уж велика. Она составляла от 11% в щадящем варианте конкуренции, когда импорт вытесняет только конечный внутренний спрос на российскую продукцию, до 19% в случае абсолютно открытой экономики, когда импорт может замещать также любые промежуточные поставки этих отраслей в сектора, работающие на экспортный и неторгуемый сегменты конечного спроса.

Способны ли неторгуемые отрасли в случае чего абсорбировать такое количество рабочей силы - вопрос, который требует тщательного изучения с учетом требований к квалификации, гендерных различий в занятости и т. п.; обсуждать его я, не будучи специалистом, не берусь.

Любопытно также взглянуть, какие изменения в отраслевой структуре экономики могут произойти при агрессивном наступлении импорта. Как показали расчеты, практически полностью вытесняемым является только сектор АПК, включающий в нашем анализе легкую, пищевую промышленность и сельское хозяйство. Учитывая, однако, национальную приверженность к определенным видам пищи и напитков, а также привычку все еще значительной части населения к сельскому укладу жизни, на практике это все же совершенно нереально.

В значительной мере подвержены вытеснению с внутреннего рынка производства конструкционных материалов, хотя сегодня они, как и ТЭК, более чем наполовину ориентированы на экспорт.

Почти в половинном объеме обслуживают экспорт транспорт и торговля, получая, в свою очередь, примерно половину экспортной выручки - факт, который последние два года в виде сенсации распространяется во всех СМИ московским представительством Всемирного банка.

Что касается машиностроения, которое обычно предстает главным объектом и целью протекционизма, в том числе и методами курсовой политики, то доля в нем продукции, ориентированной на внутренний торгуемый рынок, в конечном итоге не так уж и велика - менее четверти отраслевого выпуска.

В целом же, если рассматривать ситуацию в контексте сохранения конкурентоспособности и рабочих мест, а не доходов и сбережений граждан, номинированных в долларах, которым (гражданам, а не долларам) я искренне сочувствую, похоже, что "ужасы укрепления рубля" сильно преувеличены.

Займитесь своим делом

Итак, мы не нашли достаточных и однозначных доказательств избыточной рискованности отказа от искусственной поддержки заниженного курса рубля ценой перенакопления резервов ЦБ и бюджета.

Еще меньше понятно, чему служит установление целевых показателей по сдерживанию рубля. Статистически значимую зависимость импорта от реального курса (и, соответственно, потребность в интервенциях для поддержания целевого курса) выявить не удается. Поэтому таргетирование реального курса рубля (отдельный непростой вопрос - по отношению к какой валюте/корзине валют) в качестве инструмента ограничения импорта довольно неопределенно по своим последствиям.

Что касается машиностроения, которое обычно предстает главным объектом и целью протекционизма, в том числе и методами курсовой политики, то доля в нем продукции, реально конкурирующей с импортом на внутреннем рынке, не так уж и велика - менее четверти отраслевого выпуска

Как инструмент поддержки экспортеров это, возможно, работало бы - правда, если бы одновременно удалось управлять и внешнеторговыми ценами, что, понятное дело, даже на наших ключевых экспортных рынках малореальная перспектива.

Исходя из этого, в качестве альтернативы нынешней политике стоило бы рассмотреть даже не переход к более крутой траектории укрепления рубля, а просто игнорирование на какое-то время этого параметра как цели макроэкономического планирования, делающего его избыточно дорогим и ненадежным.

При этом снялись бы нынешние, явно не реальные на практике и уже дававшие сбой в минувшем году, требования к согласованности действий финансовых и денежных властей. По крайней мере, соответствующие ведомства перестали бы ломать голову над решением непрофильных для себя задач. Минфин получил бы возможность планировать доходы и расходы, заботясь в первую очередь о содержании и развитии бюджетного сектора, а не о стерилизации избытка денежной массы, возникающей в ходе интервенций ЦБ. А Банк России, в свою очередь, занялся бы управлением денежным предложением и ликвидностью банковского сектора, нивелированием их краткосрочных колебаний, а не защитой "отечественного товаропроизводителя".