О Дне Победы

Александр Привалов
25 апреля 2005, 00:00

Я не знаю точно, кто эти двенадцать офицеров на фотографии, стоящей у меня на полке. Для звена вроде много, для эскадрильи мало. Видимо, все-таки эскадрилья, по понятным причинам недоукомплектованная. Мой отец стоит в третьем ряду. На гимнастерке у него еще ничего нет - ни орденов, ни нашивок, даже гвардейского значка еще не дали. Стало быть, он только-только прибыл в полк - самое начало лета сорок четвертого. До этого он почти два года перегонял машины с авиазавода, инструкторствовал в летной школе в голодном Куйбышеве и писал рапорты, просился на фронт. Наконец отпустили. Из всех людей на карточке у него одного на лице счастливая улыбка, остальные серьезнее.

Прямо перед ним сидит Василий Михайлович Пономарев, будущий его комэска и друг на всю жизнь; для меня же в первые мои двадцать лет - дядя Вася, потом - просто Вася и тоже, смею утверждать, друг. У него пока только Красное Знамя и Отечественная война II степени - медалей эти люди, ясное дело, не носят. Звезда Героя и иконостас в два ряда появятся у него позже, а нашивок за ранения, кажется, так и не будет. Во всяком случае, не сбивали его ни разу - он был летчик от Бога, великий летчик. Только по числу боевых вылетов полагалось бы ему быть дважды Героем, но вторую звезду начальство зажало, да и первую-то дали с большим опозданием (ср. "Уловку-22" - в этом смысле мы от союзников мало отличались).

Штурмовиков с сотнями боевых вылетов было немного, еще меньше, чем истребителей. Ил-2, "летающий танк", был, конечно, замечательной машиной, был, возможно, и вправду самым полезным самолетом Второй мировой, но долгожительству среди летного состава не способствовал: брюхо у него было бронированное, плоскости же и хвостовое оперение - нет. А работал он на малых высотах и летал небыстро, вот и били их в ужасающих количествах, и с земли и с воздуха. Стрелков-радистов убивали еще чаще, чем летчиков: тех сзади прикрывала броневая перегородка, а спереди - мотор; стрелка же, сидящего спиной к той же самой перегородке, с лица не защищало практически ничто. У моего отца убило двоих стрелков, а третий спас ему жизнь.

Мой отец не был великим летчиком, и сбивали его не раз. Но он был очень везучим человеком: он выжил. В последний раз, в марте сорок пятого года, он выжил чудом. Он не дотянул подбитую машину до аэродрома - она рухнула на нейтральной полосе. Стрелка при ударе о землю выкинуло из самолета, и он с переломанными костями застрял на дереве. Когда стемнело, пришли наши. Сняли стрелка с дерева, поволокли было к своим, а он в крик: без командира не пойду. Ему говорят: о чем ты? Посмотри, кабина всмятку, он мертвый давно! А стрелок ни в какую: пока не вытащите командира, не пойду. А немцы-то в ста метрах... Отца вытащили, и он оказался еще жив. Ранен, контужен, отравлен бензиновыми парами, потом два года по госпиталям, но ведь выжил!

Они - и отец, и Василий Михалыч, и другие фронтовики, бывавшие у нас в доме, - мало говорили о войне как таковой. Друг другу им рассказывать было нечего: фраза-другая - и все вспомнили; не побывавшим же на фронте пришлось бы рассказывать слишком многое, а на длинные повествования они были не мастера. Но что такое была их война, я все-таки знаю: считанных мимолетных рассказов о боях мне хватило. Кто только в кино видел, как фронтовые летчики показывают воздушный бой ладонями, те понятия не имеют, что это такое.

Больше говорили о том, что и им, и слушателям казалось забавным. Вспоминали об однополчанине, которого от незрелых яблок прохватил неостановимый понос. Летать-то надо - так он выдрал из кабины кресло и летал, сидя со спущенными штанами на ведре. Рассказывали о драках, случавшихся в полку. Например, о том, как отцу вручили орден Ленина, а на следующий день свежеобмытую награду торжественно отобрали - за то, что отец в пылу обмывания съездил по роже зампотылу. Конечно, я как почтительный сын верю, что зампотылу схлопотал за дело, - и свидетели подтверждали, - но очень похоже, что и не по делу там много чего творилось разудалого. Эти молодые ребята жили страшной жизнью, уже и не жизнью почти. Они (как не раз говорил отец, а Вася кивал головой) вскоре научались видеть на лицах готовящихся к вылету товарищей, кто сегодня не вернется. Что же вы думаете, Ахилл с Агамемноном под Троей - по вечерам держались паиньками?

Один умный человек сказал: "Илиада" учит нас тому, что обязанность наша - тут, на земле, каждодневно создавать себе ад. Отцу и его однополчанам, как и многим миллионам фронтовиков, каждодневный ад предоставлялся готовым. Их дело было выстоять, и они свое дело сделали. Может, они и без фронта были бы такими - не знаю; но знаю, что и в старости в отце и в Василии Михалыче были такие бездны выдержки и уверенного достоинства, каких теперь непонятно, где искать.

Из тех фронтовиков, что бывали у нас Девятого, первым - кажется, еще в семидесятых - умер Володя Драбкин, штурман дальней авиации, летом сорок первого в самой первой группе летавший бомбить Берлин. Потом довольно долго все были живы, а в девяностых похороны пошли как-то подряд. Пять лет назад умер Василий Михалыч, два года назад - отец, и с тех пор среди людей, каждый год собирающихся за нашим столом в День Победы, фронтовиков уже нет. Да и вообще их у меня осталось двое: Зинаида Ивановна, вдова Васи и сама фронтовик, и Петр Иосифович, артиллерист. И все.

Пока отец был жив, Девятого мая первый тост был - стоя - за Победу, второй - стоя - за павших, третий - стоя - за победителей. Покуда жив я, Девятого мая в нашем доме все будет точно так же. Надеюсь, что так будет и потом.