Избирательное применение либерализма

Максим Соколов
20 июня 2005, 00:00

Хронологическое сосуществование дела Ходорковского и дела Иванниковой оказалось пробным камнем, позволяющим лучше понять особенности современного освободительного движения. Частное, казалось бы, дело Иванниковой создало важный прецедент, причем скорее либерального свойства. Вопрос стоял так, что либо решение суда по делу гражданки, в ходе самообороны случайно убившей насильника, подтвердит социалистическую традицию, в рамках которой абсолютная монополия государства на насилие есть высший и безусловный приоритет и сопротивление злу насилием в безвыходной ситуации преступного покушения также есть нарушение этой священной монополии и должно быть наказано, - либо первенство будет отдано интересам гражданина, защищающего свою жизнь и честь. Акции на улицах и в СМИ в защиту Иванниковой привели к неожиданному результату: Мосгорпрокуратура объявила, что не видит в действиях Иванниковой состава преступления. Тому, кто знаком с советской, а затем уже и российской практикой решения дел по самообороне, протест прокуратуры не может не показаться в высшей степени либеральным. Реальным становится появление прецедента, спасительного для тех, кто был вынужден прибегать к самообороне как к последнему средству.

Такая подвижка и в общественном сознании, и в правоприменительной практике, будучи вполне соответствующей базовым принципам либерализма, должна была вызвать если не практическую поддержку лиц и движений, именующих себя либеральными, то хотя бы, как минимум, положительное к себе отношение. Но - не вызвала. Основным ответом было молчание, означающее, что прецедент вовсе не заслуживает внимания. Если же уста отверзались, то лишь чтобы сказать: "Я в принципе за самооборону, но..." Список "но" примерно таков: а) "Иванникова - женщина вздорная" (такую и изнасиловать не грех); б) "Дело мелкое, на каждый чих не наздравствуешься"; в) "Не все так просто" (прокуратура готова не видеть состава - так мы его увидим); г) "Суд не должен поддаваться общественному давлению" (на Люблинский суд, где судили Иванникову, давить нельзя, на Мещанский, где судили Ходорковского, - можно и необходимо); д) совсем уже конспирологическое "Почему дело Иванниковой явилось одновременно с процессом Ходорковского? Это явная разводка".

Такие "но" суммируются в общий и не для всех привлекательный тезис, согласно которому есть Люди с Большой Буквы, ради которых надо не щадить живота своего, и есть люди подлого звания, обращать внимание на которых - много чести. Теоретическое обоснование такого тезиса, кстати, есть, и даже не совсем глупое. Суть его в том, что права и свободы исторически всегда являются как привилегия немногих (что-то вроде Великой Хартии Вольностей 1215 г.) и лишь затем постепенно расширяются на все общество. Отчасти это верно, но с двумя важными уточнениями. Во-первых, инфильтрация привилегий сверху вниз идет долго - порой несколько веков. В качестве демократического лозунга, привлекающего широкие массы (на что вроде бы рассчитывают организаторы протестов по делу Ходорковского), не слишком годится. Не всякий представитель масс готов заглядывать так далеко. Во-вторых, процесс часто заходит в тупик. В Речи Посполитой инфильтрация привилегий шляхты в быдло шла неудачно.

И в любом случае такое избирательное применение либерализма плохо согласуется с историческим опытом массовых протестных движений. Массы, как правило, довольно безразлично относятся к опалам, постигающим высокопоставленных вельмож. Бывают, конечно, редкие исключения вроде фронды принцев при Мазарини, но на одного герцога де Бофора, временно оказавшегося любимцем народа, приходятся сотни олигархов, любимцами не оказавшихся. Напротив, если какие движения состоялись как массовые, то именно движения в защиту маленького человека. Покуда дело Дрейфуса рассматривали как дело его родственников-банкиров, шансов у капитана не было - они появились тогда, когда в глазах общества Дрейфус предстал рядовым гражданином, ставшим жертвой властного произвола. Психология масс есть психология масс. Можно, конечно, прати против рожна, но при этом надо понимать, что это попытка с достаточно негодными средствами.

Демонстративно пренебрегая делом маленького человека, освободители сами себя загоняют в гетто. Но это, вероятно, тот случай, когда "не могу поступиться принципами". Имеются в виду принципы игры с нулевой суммой, когда выигрыш одного всегда означает проигрыш другого, а возможность кооперации партнеров заведомо отрицается. Ведь, с одной стороны, подвижки по делу Иванниковой были связаны с протестной кампанией, в которой активное участие принимала патриотическая общественность, своим успехом заработавшая себе какие-то очки, а поскольку сумма нулевая, выигрыш патриотов есть проигрыш освободителей. Принимать участие в проигрышном для себя деле глупо, а судьба конкретного человека, равно как и перспективы смягчения правоприменительной практики, - вещи глубоко ничтожные по сравнению с таким проигрышем. Обратить проигрыш в выигрыш, самим поучаствовав в протесте и сделав акцент на его общезащитном для всех характере, - слишком сложно и противоречит допущению о нулевой сумме.

С другой стороны, уступка обществу со стороны прокуратуры, которая фактом своего протеста по делу демонстрирует прецедентное отступление от принципа абсолютной монополии государства на насилие, - эта уступка противоречит тому принципу, что российское государство есть абсолютный враг, отношения с которым строятся на том же принципе нулевой суммы, исключающем возможность компромисса и хотя бы частичного совпадения позиций. "Если советская власть против колхозов, то я за". См. недавние споры о победе в войне, в ходе которых было продемонстрировано убеждение, что интересы народа и здешнего государства никогда и ни при каких обстоятельствах не могут хотя бы временно и частично совпадать. С вековечным врагом совпадения быть не может по определению.

Избирательное применение либерализма показало твердость принципов. Игра с положительной ненулевой суммой возможна только с дальними - с государствами Запада. С теми, кто поближе, со своим государством и со своими соотечественниками, держащимися других взглядов, сумма может быть только нулевая. Или мы, или они.

Любить дальнего, ненавидя ближнего, - это и есть священная освободительная вера.