Смещение оси киномира

Всеволод Бродский
19 сентября 2005, 00:00

Очередной Венецианский кинофестиваль завершился сенсацией - основные призы достались самим неинтересным фильмам. Впрочем, главный результат не зависит от наград: в Венеции стало ясно, что континенты мирового кино меняются местами

62-й Венецианский фестиваль охраняли, как секретную военную базу. Бесконечные рамки с металлодетекторами, внушительные цепи из стражей порядка - согнали сюда всех, кого могли найти, включая, например, налоговых полицейских. Организаторы фестиваля боялись, разумеется, террористов (в списке, опубликованном "Аль-Каидой" после взрывов в Лондоне, значилась и Венеция), однако создавалось твердое ощущение, что стерегут непосредственно киноискусство. Фестиваль, где в перерывах между фильмами кинообщественность сидит прямо на ступеньках фестивального центра, где зрители могут позволить себе при просмотре плохого фильма издавать негодующее "бу", внезапно приобрел облик некоего недоступного для простых смертных, сакрального места силы - и облик этот довольно плохо вязался со знаменитым демократизмом венецианского киносмотра.

В негласной мировой табели о рангах он, по идее, стоит на третьем месте - после Канн и Берлина, на деле же занимает совершенно особую нишу. Здесь нет оглушительного пафоса, свойственного Каннам, нет и попытки встроить кинематограф в социальную картину мира, как это делают в Берлине. В Венеции предпочитают иметь дело непосредственно с кино, определяя его самые свежие и актуальные тенденции. Несмотря на неизбежное присутствие в конкурсе итальянских фильмов любого, пусть даже самого нефестивального, качества, здесь всегда можно было получить наиболее интересный и богатый срез современного кинематографа. Так, именно в Венеции, по сути, зародилась мода на нынешнее японское кино - когда в 1997-м Такеши Китано получил "Золотого льва" за свой "Фейерверк"; кроме того, здесь обнаружили и "вывели в люди" иранское кино. Именно здесь традиционно занимаются исследованиями окраин кинематографической карты мира, будь то Вьетнам, Гонконг или Россия.

Футбол на поле истории

В постперестроечное время только Венеция спасала российское кино от тотального мирового забвения. На иных фестивалях периодически появлялись лишь Сокуров с Михалковым, да еще Герман-старший как-то промелькнул в Каннах со своим "Хрусталев, машину!". На Мостре - именно так называют Венецианский фестиваль в Италии - российское кино присутствует в куда большем масштабе: в самых разных программах, конкурсах дебютов, короткометражек и так далее. Устойчивая любовь Венеции к новому российскому кино - не просто некий условный оммаж родине Тарковского. Россия потихоньку становится новой территорией венецианской любви; в чем-в чем, а в географических открытиях здесь знают толк.

В нынешнем году в основную программу Мостры попали два наших фильма: "Гарпастум" Алексея Германа-младшего был в главном конкурсе, "Первые на Луне" Александра Федорченко участвовал - и победил - в "Горизонтах" (добавочный конкурс, специально придуманный для экспериментального кино). В "Гарпастуме" Герман вновь, как и в своем дебютном "Последнем поезде", погружается в прошлое, причем опять военное. В "Поезде" речь шла о Второй мировой, на этот раз мы попадаем в 1914 год. Мир плавает в желтоватой дымке, в ней перед нами проходят герои времени - декадентствующие дамы, престарелые интеллигенты с мятущейся душой, дворовые хулиганы, великие, наконец, поэты (из которых наиболее ярко получился Блок в исполнении пародийного, как всегда, Гоши Куценко). В "Поезде" война шла в основном где-то на заднем плане, в то время как персонажи фильма ходили по заснеженным равнинам и ежесекундно надрывно кашляли, доводя зрителя до исступления. На этот раз главные герои - жизнерадостные, не обогащенные излишними духовными исканиями студенты - на фоне тотальной социальной катастрофы играют в футбол. Война, революция, голод - а герои гоняют мячик по пустырям, мечтая лишь о собственном стадионе. Герман-младший, похоже, специализируется на изображении маленького человека, который тенью проходит по истории, занимаясь собственными делами - кашлем или атлетическими утехами. "Гарпастум" - фильм не слишком цельный, какой-то даже демонстративно арт-хаусный: мол, смотрите, какое у нас все монохромное, как навязчиво долго мы показываем пинающие мяч ноги, - и тем не менее вполне живой, более чем пристойно выглядящий на фоне большинства других конкурсных картин. Не случайно требовательная венецианская публика откликнулась на него весьма внушительной овацией.

Голубые горы

Впрочем, знаменитый венецианский аналог нашего свиста - громкое "бу" - в этом году на фестивале услышать можно было редко. Обе конкурсные программы оказались весьма сильны и, главное, разнообразны. Последние два года Мострой очень успешно заправляет Марко Мюллер - бывший директор фестивалей в Роттердаме и Локарно, по основной специальности синолог, так что ему сам бог велел погружаться в мультикультурные разыскания. Описывая фестивальную программу этого года (основной конкурс, "Горизонты", "Неделя критиков", "Неделя авторов" и конкурс короткометражек), Марко Мюллер с гордостью говорил о "шизофреническом" подборе фильмов. Впрочем, он несколько преувеличивал. Если это и шизофрения, то весьма традиционная, вполне привычная для нынешнего мирового кинематографа, который довольно отчетливо делится на три достаточно равноправных отделения - кино американское, кино европейское и кино азиатское, каждое из которых присутствовало в этом году в Венеции.

Голливуд представляли в конкурсной программе весьма своеобразные, далекие от мейнстрима фильмы. "Братья Гримм" - воплощение психоделических фантазий Терри Гиллиама, слегка приглаженное продюсерами братьями Вайнштейн, но все равно провалившееся в прокате. Любимый актер братьев Коэнов, Джон Туртурро, привез в Венецию свой третий фильм - "Романтика и сигареты", являющий собой страннейшее смешение жанров: рассказывается здесь о брутальной страсти пожилого женатого пролетария к юной продавщице, в результате которой рушится счастливый брак - жена пролетария измен не прощает. Отчаянную мелодраму весьма разнообразят вставные музыкальные номера: не в силах сдержать чувства, герои периодически поют разнообразные поп-хиты и пускаются в пляс под невидимый оркестр.

Другой любимый Коэнами актер - Джордж Клуни - тоже с некоторых пор переквалифицировался в режиссеры. "Доброй ночи и удачи" - второй его фильм, лидировавший в рейтингах на протяжении всего фестиваля. В изысканно снятой черно-белой ретростилизации речь идет об Америке 50-х годов, придавленной маккартизмом, от которого чрезвычайно страдает главный герой, телеведущий-нонконформист. Его подвергают жестокому политическому преследованию (передвигают шоу с прайм-тайма на субботу), отчего он очень страдает и чрезвычайно живописно курит.

Джон Мэдден (прославившийся фильмом "Влюбленный Шекспир") продемонстрировал в Венеции "Доказательство" - совершенно европейскую психологическую драму про странную семейку математиков. Фильм этот легко описать несложной формулой: гениальный сумасшедший математик (Энтони Хопкинс), плюс гениальный несумасшедший математик (Гвинет Пэлтроу), плюс негениальный несумасшедший математик (Джек Гиленхалл), плюс негениальный несумасшедший нематематик. Все они дружной компанией суетятся вокруг какой-то уникальной теоремы, заодно решая сложные личные проблемы и обретая: кто - подлинную любовь, а кто - смерть в почете и уважении.

Одним из самых незаметных американских фильмов на фестивале была "Горбатая гора" Энга Ли, автора "Крадущегося тигра", "Ледяного шторма", "Чувства и разума" и прочих фестивальных и прокатных хитов прошлого. На этот раз Ли снял абсолютно стандартную, лишенную всякого эстетического радикализма картину, эпическое полотно о жизни двух простых американских парней, работяг и отчасти даже ковбоев. На протяжении тридцати лет мы следим за их не слишком примечательной жизнью. Суровая мужская дружба, скачки на фоне ослепительно красивых гор, разборки с женами - словом, все как обычно, совершенно как во множестве других аналогичных фильмов о жизни Простых Американцев. За одним исключением. Ребята эти не просто дружат, они еще и состоят в гомосексуальной связи. Это весьма странное добавление к традиционному сюжету превращает фильм то ли в форменное издевательство, то ли в какой-то постмодернистский кунстштюк.

Месть и рефлексия

Как ни странно, азиатское кино на этот раз в Венеции было представлено довольно бедно - похоже, Мюллер вполне удовлетворился устроенной им ретроспективой "Тайная история азиатского кино", на которую синефилы буквально ломились. В конкурсе же оказалось лишь три восточных фильма. В "Бесконечном сожалении" мэтра гонконгского кино Стэнли Квана речь идет о сложностях новейшей истории Китая. Довоенный, пропитанный западной культурой Шанхай с помощью председателя Мао обретает китайскую идентичность (которую символизируют полувоенные френчи, агитпроповские песенки и хорошо знакомые всем советским людям гигантские термосы) - чтобы в конце концов вновь повернуться лицом к западной цивилизации. Вместе с городом тот же путь проделывает и главная героиня, которая на протяжении пятидесяти лет, кажется, вовсе не стареет - своеобразный китайский эльф, бесстрастный наблюдатель всех эпох человечества. Интересно, что ее главная общественная функция, судя по всему, - связывать воедино все поколения, передавая детям и внукам священное знание в виде английского языка. Фильм снят совершенно по-карваевски, однако поэтический эффект оказывается несколько размыт из-за поверхностной общей философичности.

"Сочувствие госпоже Мести" южного корейца Чхан Ук Пака было одним из самых ожидаемых фильмов фестиваля. Пак наконец-то завершил свою могучую трилогию про Месть как таковую; первый фильм - "Сочувствие господину Месть", второй - "Oldboy" (Гран-при в Каннах-2004). Пак вновь препарирует мир, отталкиваясь от одной, зато очищенной от посторонних примесей эмоции. Его героиня выходит из тюрьмы, где отсидела по несправедливому обвинению девять лет, и начинает готовить страшную месть подлинному преступнику, который, похоже, и не человек вовсе, а какое-то антропоморфное адское существо. В тюрьме она притворялась святошей - и в конце фильма отчаянно стремится и впрямь обрести подлинную гармонию духа, которую осуществленная месть, как выяснилось, обеспечить никак не может. "Госпожа Месть", конечно, не столь величественное зрелище, как "Oldboy"; античные страсти утопают в совсем уж изысканной театральности, настолько условной, что во время самых жестоких сцен зрителю не вполне понятно, что надо делать - бояться или смеяться.

Каждый год в конкурсе венецианской Мостры присутствует так называемый фильм-сюрприз, название которого для поддержания интриги до последнего момента держится в тайне. На этот раз таковым стал новый фильм Такеши Китано "Такешиз". Это и впрямь оказался сюрприз во всех смыслах. Китано, похоже, смертельно надоело быть обращенным к Западу бесстрастным полутораглазым лицом японского кинематографа, надоело перерабатывать в своем творчестве различные образы национальной масс-культуры - будь то его классические сильные духом якудзы и полицейские или персонажи полународных комиксов. Китано, неожиданно остановив съемки "Затоiчи-2", занялся саморефлексией. В "Такешиз" он присутствует сразу в удвоенном количестве: первый Такеши - брюнет и телегерой, звезда бандитских сериалов, второй - блондин, мелкий лавочник и неудачник, отчаянно и безуспешно пытающийся попасть на телеэкран. Оба героя во снах видят жизни друг друга; сны наслаиваются один на другой, реальность теряет цельность, пропадая в бесконечных отражениях.

Застывший мейнстрим

Основу конкурсной программы нынешней Венеции привычно составило европейское кино. Впрочем, о трех итальянских фильмах - один беспомощнее другого - лучше не вспоминать; кино в Италии уже лет двадцать находится в глубочайшем кризисе, и единственная возможность для него хоть как-то заявить о себе миру - свой, родной Венецианский фестиваль. В остальном Европа была представлена на Мостре более чем солидно: французы Патрис Шеро, Лоран Канте, культовый, хоть и малоизвестный у нас Филипп Гаррель, португальский патриарх Мануэль де Оливейра, Кшиштоф Занусси. Мэтры продемонстрировали максимально сгущенный облик европейского кинематографа, превратившегося в их исполнении в памятник самому себе. "Габриэль" Патриса Шеро - камерная драма из жизни буржуазной семьи конца позапрошлого века. Жена (Изабель Юппер) бросает мужа (Паскаль Грегори) ради великой любви, а через час-другой, передумав, возвращается. Муж - прямой как палка усатый буржуа, на вид совершенно бессердечный, - на самом деле оказывается полон любви и прощения, но не тут-то было: жене почему-то теперь требуется полностью лишенная всяких чувств совместная жизнь. Фильм переполнен постоянной истерикой и какими-то не вполне понятными душевными извращениями; Изабель Юппер на этот раз, к счастью, не тошнит, как практически во всех остальных фильмах с ее участием, зато ее мрачно насилует отчаявшийся муж. "Габриэль" - по уровню съемок и актерской игры - вроде как шедевр, однако при этом изрядно отдающий мертвечиной.

Новый фильм Кшиштофа Занусси, похоже, попал в конкурс благодаря своим итальянским продюсерам - великого поляка давно не привечают на международных фестивалях. Помимо итальянцев в создании "Персоны нон-грата" поучаствовали и наши - в лице студии Никиты Михалкова "Три Тэ". Сам Михалков сыграл здесь роль российского замминистра, друга главного героя - бывшего польского диссидента, ставшего при новой власти послом в Уругвае. После смерти жены посол пытается понять, изменяла ли она ему при жизни с русским, который оснащен сильным, самоуверенным и слегка подлым характером, как это всегда почему-то случается с персонажами Михалкова. Заодно Занусси рефлектирует на тему порчи революционных идеалов - как вышло, например, что бывшие борцы за справедливость стали бюрократами. "Персона нон-грата" - идеально европейский фильм, ничто, кроме некоторого количества современных реалий, не мешало ему быть снятым лет двадцать назад.Примерно то же самое можно сказать и о фильме "К югу" Лорана Канте (стареющие женщины во главе с Шарлоттой Рэмплинг съезжаются на гаитянский курорт в поисках прекрасных и продажных негритянских юношей, однако вязнут в узах любви и в местных социальных проблемах), и о "Постоянных любовниках" Филиппа Гарреля (своего рода старомодный, очень поэтичный и невыносимо растянутый ответ "Мечтателям" Бертолуччи - революция 1968-го, на фоне которой богемная молодежь балуется наркотиками и предается свободной любви). На таком фоне необыкновенно выигрышно смотрелся фильм "Постоянный садовник", снятый в Англии бразильцем Фердинандо Мерелешем ("Город Бога"). В основе этой странной картины - стандартная заготовка для стандартного социального триллера, детектив Джона Ле Карре о каких-то зловещих корпорациях, ставящих антигуманные фармацевтические эксперименты над несчастными африканскими детьми. Мерелеш экранизировал Ле Карре с помощью очень современного, сверхскоростного монтажа, насытив каждый кадр невероятными психоделическими цветами, создав в результате динамику, которая Ле Карре и не снилась. В результате, поместив более чем привычный исходный материал в пространство современного кинематографа, Мерелеш провел, по сути, очень интересный эксперимент - показал, как можно переоснастить давно, казалось бы, приевшийся мейнстрим.

Аванс для экуменизма

Призы, розданные жюри 62-го Венецианского фестиваля (в которое, в числе прочих, входили режиссеры Амос Гитай, Клер Дени и Эдгар Райц, а возглавлял его известный кинохудожник Данте Феррети), поразили всех. "Золотой лев" достался Энгу Ли с его гомосексуальными ковбоями, второго приза удостоился фильм "Мэри" Абеля Ферарры - еще одно американское маргинальное, красиво снятое, хоть и весьма нескладное кино (актриса, принимавшая участие в съемках фильма по мотивам апокрифического евангелия, чересчур входит в роль и остается в Израиле; параллельно ведущий какого-то христианского телешоу, озабоченный плохим здоровьем новорожденного сына, тоже пускается в трудные религиозные изыскания). Лучшим режиссером назначили Филиппа Гарреля. Фильм, считавшийся фаворитом, - "Доброй ночи и удачи" - удостоился лишь второстепенных призов, за сценарий и за лучшую мужскую роль. Ничего не получили и "Госпожа Месть" с "Гарпастумом", на протяжении всего фестиваля привлекавшие к себе максимальное внимание.

Этим решением жюри наглядно продемонстрировало нам, что победа на фестивале такого уровня, как Венецианский, - чистой воды формальность. Это не футбольный матч; куда больше на мировой кинопроцесс в целом влияет кинематографическое пространство, которое фестиваль создает вокруг себя. На 62-й Мостре стало совершенно очевидно, что ось мирового кинематографа неуклонно смещается. Европа - со всем авторским кино - переезжает в Америку, недаром участвовавшие в фестивале голливудские фильмы - с немалыми бюджетами, с многочисленными звездами - по сути являются арт-хаусными проектами. Пустое место в Европе занимают иноплеменные выходцы, в то время как местные мэтры выдают на-гора вторсырье. Россия же, как всегда, зависла в некоем промежутке - по традиции очень хочется совпасть с Европой, но при этом ясно ощущается, что подлинная жизнь происходит в каких-то иных мирах - куда тоже хочется проникнуть. Очевидно, что от нас как раз и ждут своеобразного экуменизма, плодотворного скрещивания традиций. Именно этим и вызвано повышенное внимание к российскому кинематографу в Венеции, пока что являющееся лишь авансом.