Многоточие сборки

Александр Гаррос
19 декабря 2005, 00:00

Российская реальность, отразившись в зеркале литературы, вызывает оторопь. Ключевые слова современной российской беллетристики - растерянность, сублимация и отторжение

Когда пелевинский, из "Поколения П", бандит Вован Малой осознал, что бабки сами по себе еще не сила, что за бабками должна стоять идея, он заказал русскую идею, простую и доступную, политтехнологу Татарскому. До недавнего времени подход российской власти к поискам "национальной основополагающей", при большем изяществе формулировок, от подхода Вована качественно не отличался. Но к 2005 году уж точно стало ясно, что ни прототип Татарского, ни его коллеги готовую формулу национальной идентичности не синтезируют.

Перенос ожиданий в область литературы, о котором свидетельствуют крупнобюджетные премиальные начинания вроде "Большой книги", - штука закономерная: откуда ж еще ждать этой формулы в традиционно литературоцентричной стране? К середине "нулевых" (после тотального вакуумного пробела 90-х) попытка ответить на сакраментальный вопрос, кто мы, куда идем и откуда, снова стала лейтмотивом самых актуальных, интересных и состоятельных текстов отечественной беллетристики.

Следует, видимо, сразу оговориться: едва ли кто - власти ли, критики, или читатели - ждет от беллетристики четких рецептов "как обустроить" и "чем жить". Но и функции главного средства общественной самоидентификации у нее никто отнять не в силах - функция эта присуща ей, так сказать, имманентно. Литература по-прежнему - и система зеркал, в которые общество глядится в попытках увидеть собственную физиономию, и инструмент рефлексии, позволяющий увиденное осмыслить. По-прежнему - механизм для кристаллизации identity, в поисках которой, по язвительному выражению все того же Пелевина, до сих пор блуждаем мы, "жертвы культурно-климатической парадигмы".

В 90-е искать identity было некому и не для кого: лейтмотивом был распад - на всех уровнях, от государства до личных связей. Все, что выходило тогда у литературы, сводилось в итоге либо к фиксированию на чувствительной фотопластинке отдельных панически и броуновски разлетающихся атомов, либо констатации факта Большого Взрыва. Спустя десятилетие атомы устали разлетаться, им захотелось найти "точку сборки". По идее именно литература - один из ключей к пониманию того, где эта точка находится. Способ обнаружить наше место в сетке пространственных и временных координат. И такое место русская проза в 2005-м, безусловно, пыталась нащупать. Вот только искомая ниша пока выглядит не очень уютной. Скорее уж откровенно безрадостной. Ключевые слова для трех планов временной проекции России в нынешней беллетристике - "в прошлом", "в будущем" и "в настоящем" - растерянность, сублимация и отторжение.

Прошлое: растерянность

Исторический роман у нас сегодня почти отсутствует как жанр. Во всяком случае такой, в котором история - не декоративный фон, прописанный "доступно для любознательных", как в последних детективах Бориса Акунина, а живая плоть, сращенная со "здесь и сейчас" миллионами кровеносных сосудов, и повод, реконструируя и интерпретируя прошлое, разобраться в настоящем. Удивительно это лишь на первый взгляд: чтобы работать с историческим материалом, устоявшаяся система координат нужна более, чем где-либо. Не имея опор и ориентиров в нынешнем, не сможешь выбрать угол зрения на былое. Россия же так и остается "страной с непредсказуемым прошлым" - в силу зыбкости и неопределенности настоящего.

Исключение - блистательное, но, пожалуй, и единственное, - два отличных романа пермяка Алексея Иванова: двухлетней давности "Сердце пармы" и совсем свежее "Золото бунта". Иванову удались вещи, на которые никто больше и не замахивается. В "Сердце пармы" - уловить медленное и мощное биение пульса собирающейся империи, страны, становящейся страной; трезво и без фальши показать, что собирание это - дело кровавое, грязное, подлое... но безальтернативное. В "Золоте бунта" - небезуспешно попытаться нащупать ту точку, национальную и духовную, в которой скопище жестоких, диковатых, неприятных, в сущности, людей становится вдруг общностью. Народом.

В принципе, Иванову было бы логично оказывать масштабную господдержку: это тот почти уникальный случай, когда по-настоящему качественная литература ненатужно подпадает под параграф "патриотическое воспитание". И наверное, сильно повезло Иванову, что такая господдержка ему едва ли грозит - как в определенном смысле повезло в свое время Высоцкому, что советская власть не разглядела в нем, максималисте и романтике, "своего"... Другое дело - и вот это уже вряд ли можно считать везением, скорее печальным симптомом, - не только официоз, но "общественность", литературная и просто, воспринимает ивановские тексты малоадекватно - как бы не понимая, про что они на самом деле. "Сердце пармы" вначале квалифицировали едва ли не как фэнтези (по причине наличия в нем пунктирных мистических мотивов), потом демонстративно вычистили аж из лонг-листа "Букера" - как несовместимое со званием настоящей литературы. "Золото бунта", по всему судя, ждет изрядный коммерческий успех - вплоть до уже запланированного телесериала, но из ниши "авантюрно-исторического боевика" оно едва ли выберется. Попыток пермского автора заставить звучать в сознании читателей почти заглушенный голос крови не замечает, кажется, почти никто.

Будущее: сублимация

Футуристические (а равно альтернативные) версии России проходят в основном по ведомству фантастики - а значит, по ведомству массолита: со времен братьев Стругацких отечественная фантастика статус по-хорошему претенциозной и серьезной литературы почти начисто растеряла. Перебирать бесчисленные клоны великой, могучей, замочившей кого надо в сортире, а всех прочих "построившей" Родины, помещаемые то в двадцать тpетий век, то в параллельную ветку исторической развилки, едва ли есть смысл. Главное во всех этих текстах - общее: откровенная сублимационность. Для фрустрированного гражданина экс-сверхдержавы, стоящей одной ногой в третьем мире и зарабатывающей деньги сырьевым экспортом, подпаленной окраинными войнами и террористическими вспышками, описание России доминирующей и торжествующей - чтение, может, и не душеполезное, но безусловно утешительное.

Гораздо интереснее, когда ту же имперскую сублимацию реализует на совершенно другом уровне литератор признанный и даже элитарный - как делает Павел Крусанов в недавнем романе "Американская дырка". Там тоже именно Россия недалекого будущего становится форпостом сопротивления и главной альтернативой американскому молоху, жутковато-усредняющему шествию глобальной потребительской цивилизации в сполохах голливудских реклам. Любопытно, что конкретную операцию по постановке зарвавшихся Штатов на место производит у Крусанова покойный Сергей Курехин (который в "Дырке" вовсе не покойный): довольно трогательная проговорка-мечта о полюбовной смычке вольной интеллектуальной элиты (приобретающей статус жрецов) с могучей махиной государственно-идеологического механизма. Благо идеология на последних страницах излагается конспективно и декларативно: Россия - империя, ничем, кроме империи, быть не может, причем имперскость эта - мистическая, точка. Не беда, что к русским реалиям отношения не имеет никакого, зато приятно.

Другой любопытный поворот - когда теплое и важное место для виртуальной России выкраивается на геополитической карте желанного будущего по рекламному принципу "отрицательного позиционирования". Как в нацеленном изначально на скандал и немного действительно "наскандалившем" романе Елены Чудиновой "Мечеть Парижской Богоматери". Сюжет здесь разворачивается в антураже шариатской Франции; агрессивной экспансии ислама противостоит лишь новый Резистанс, возглавляемый русской женщиной, побывавшей в детстве заложницей у чеченских отморозков, да собственно Россия - последний оплот христианства на фоне морально разложившегося, неспособного к сопротивлению наглому и витальному супостату западного мира.

Эта виртуально-идеологическая конструкция парадоксально аукнулась во время уже вполне реальных французских событий: в отечественных комментариях по поводу сжигаемых авто и полицейской беспомощности отчетливо и часто сквозило злорадство. Казалось бы, нам-то какая радость с евроиммигрантского беспредела? Но подоплека тут, как и в чудиновском романе, довольно простая - и это тоже своеобразная форма национальной самоидентификации, так сказать, от противного. Это обиженное и обнадеженное злорадство отвергаемой Западом России, которое сродни злорадству отвергаемой мужчиной женщины: ага, мы вам не нравимся, вы не готовы признать нас своими, вы отворачиваетесь и отгораживаетесь от нас, брезгливо морща нос? Ну так вот вам, почувствуйте разницу; вы о нас еще вспомните, сами к нам еще придете за помощью, и мы, так и быть, вас простим... Это ведь тоже своего рода проговорка, нечаянная откровенность, демонстрирующая, в сущности, всю надуманность и беспомощность разговоров об особом русском евразийстве. Нам-то самим, кажется, очень даже хочется ощущать себя полноценной и полноправной частью Запада - поскольку ни вне его, ни тем паче наперекор ему мы себя позиционировать не можем. Вот только "осталось уговорить Рокфеллера" - и трудно не радоваться, если кто-то показывает (в реальности - или в литературной реальности), кто здесь на самом деле свой, а кто чужой и опасный.

Настоящее: отторжение

А вот попытка сведения к какому-то общему знаменателю наиболее заметных "социально ориентированных" текстов 2005 года грозит ощущением действительно мрачноватым, без всякой игривой фрейдистской геополитики. "2008-й" Сергея Доренко, "Политолог" Александра Проханова, открывавший литературный год "Эвакуатор" Дмитрия Быкова и закрывающий его, готовящийся к выходу быковский же роман "ЖД" - все это читается как пособие по прикладной эсхатологии. Авторские версии сегодняшней России с почти равной скоростью и неотвратимостью валятся, наращивая ход, в разверстую щель экзистенциального Апокалипсиса - и даже принадлежность авторов к почти полярным политическим лагерям и идеологическим группам не делает в катастрофических описаниях особой разницы.

В быковском "Эвакуаторе" Москву сотрясают взрывы - не то спланированные воинами ислама, не то происходящие сами собой, просто от того, что ткань жизни обветшала, прогнила и распадается на глазах - и даже все максимально настоящее, включая любовь, не в силах противостоять этому распаду, оно может лишь ускорить его, поскольку настоящее-то для этой насквозь фальшивой реальности максимально чужеродно и невыносимо.

В доренковском "2008-м" лихие описания кремлевских взаимоотношений с точки зрения стадной биологии или любви-ненависти Путина и Березовского с точки зрения фрейдистского дискурса венчаются гротескной картиной стремительного развала: чеченцы минируют Обнинскую АЭС, Лимонов берет Кремль и назначает Ходорковского министром, Россия прекращает свое существование как единое государство.

В прохановском "Политологе" с равным омерзением описаны представители всех властных элит, преданные путинцы не лучше и не хуже завзятых национал-оппозиционеров, одни кокаиново-кричащие монстры сменяют других в восьмисотстраничном декадентском галлюцинозе, главный герой, политолог Стрижайло, протащенный автором через ад Беслана, убит и буквально выброшен на свалку, а в эпилоге цвет российской политики, греющийся на таиландском пляже, готовится смести волна мистического цунами, предваряемая огненноликим ангелом Господним.

В своем opus magnum "ЖД", готовящемся к выходу в "Вагриусе", уже упомянутый Дмитрий Быков доводит до безнадежной метафоры давно и фрагментарно проговариваемую им концепцию русской истории. Россия здесь - страна, безнадежно движущаяся по кругу, вдобавок равно чужая всем ее обитателям: и "варяги" (условные русопяты-патриоты, озабоченные на деле только максимально эффективным уничтожением собственного населения), и "хазары" (условные семиты-либералы, озабоченные на деле только максимально эффективным этого населения закрепощением) - захватчики, обреченные бесконечно взмывать и падать на исторических качелях, где то одни, то другие оказываются наверху - и ничего не меняется, только качели ветшают, так что дело не может не завершиться окончательным распадом и взаимоуничтожением...

При всем несходстве этих текстов (к ним можно было бы подверстать и многие другие - к примеру, последние пелевинские) общность, кажется, очевидна. Общее тут - именно предельное отторжение, отвращение к статус-кво, ощущение, что никакой перетасовкой существующих элит (и даже радикальной их заменой) невозможно увести страну от распада, взрыва, срыва, что этот самый распад не только неизбежен, но, может быть, и желанен - поскольку уж больно все наблюдаемое отвратительно и лишь жесткая перетряска может хоть как-то расчистить поле для будущей истории...

Разумеется, не констатировать острейший кризис тут попросту невозможно - если при попытке самоидентификации через литературу прошлое и будущее видятся пробелами, зоной неопределенности, иногда заполняемой не претендующей на реалистичность утешительной утопией, а настоящее отторгается и приводится к скорой неминуемой катастрофе. Но и усматривать тут однозначный диагноз, тем более прогноз или прорицание, было бы опрометчиво. Скорее симптом, тревожный сигнал; и если отражающаяся в зеркалах физиономия реальности вызывает оторопь и отвращение, это прежде всего означает, что страна - в очередной точке бифуркации, моменте, когда можно или вырулить на очередной круг безнадежно закольцованной истории, или, может быть, разорвать его и разогнуть в линию.