Смутные войны символов

Иван Давыдов
27 февраля 2006, 00:00

По мнению киевского историка, взаимоотношения главных деятелей эпохи Смуты с православием определили судьбу России

Книга киевского профессора Василия Ульяновского о Смуте была анонсирована издательством "Европа" еще на сентябрьской книжной выставке. Директор издательства Вячеслав Глазычев (он же, кстати, автор предисловия) сказал тогда, что "Европа", специализирующаяся на актуальной политической литературе, собирается "захватить историческую тему". Теперь вот книга вышла, можно ее внимательно прочитать.

Читаем и поначалу разочаровываемся: все странно, начиная с названия. Замах на обобщающий труд, а на деле -- разрозненные статьи, посвященные взаимоотношениям Церкви и власти с момента появления первого самозванца и до его убийства. Это все же не Смутное время, скорее его начало. И все это с использованием источников вовсе не новых: многократно изданные летописи, мемуары иностранцев, давно переведенные на русский. Вопрос "зачем?" не оставляет вплоть до последней страницы. И только уткнувшись в добротные примечания, начинаешь понимать. На самом деле это пазл. Целостной картины перед глазами не возникает, пока последняя деталь не заняла своего места. И укрепив эту деталь и сделав шаг назад, начинаешь, кажется, видеть изображение.

За длинным перечнем персонажей ключевой для российской истории эпохи -- бояр, патриархов, царей и самозванцев, иностранных наемников, заезжих купцов, кичливых шляхтичей и поднаторевших в науке самоуничижения отшельников -- прячется настоящий герой книги Ульяновского. Это русская вера. Обещая во введении говорить о месте священства в Смутное время, автор лукавит. Говорит он именно о вере, то есть о куда более глубоких материях. Вера в дарованную Богом царскую харизму объединяет сторонников самозванца и армию Годунова, посланную их уничтожить. Вера, кажущаяся варварской, отпугивает поляков, озадаченно смотрящих со стороны на празднества в честь возвращения законной династии Рюриковичей, полные для русских глубокого смысла. Именно вера, а не безверие или измена православию, и губит, по мнению автора, первого Лжедмитрия.

Вообще Лжедмитрий -- герой нестандартный, вызывающий у автора плохо скрываемую симпатию. Ульяновский почти не сомневается, что самозванец -- сын боярский, "расстрига" Григорий Отрепьев. Однако, анализируя хорошо известные документы, он предлагает совершенно новую интерпретацию действий и мотивов человека, сумевшего убедить не только народ, но и аристократию, включая близких родственников убитого Димитрия, в том, что он и есть Димитрий, законный наследник престола, сын Грозного и потомок Рюрика. Отрепьев, по мнению киевского профессора, отнюдь не счастливый авантюрист. Ульяновский предлагает проследить, как именно автор акафиста первосвятителям московским, интеллектуал при дворе патриарха, начавший самостоятельное (и во времена правления Годунова, предполагаемого убийцы, небезопасное) расследование "угличского дела", переживает внутреннее перерождение, сам начинает верить в то, что он не послушник, занятый изучением книг, а чудесно спасшийся царственный отрок. Без подобного перерождения, считает Ульяновский, сам феномен самозванчества в России семнадцатого века был бы невозможен. Глубоко религиозный человек, каковым был Отрепьев (а были ли другие?), попросту не смог бы обманывать православный народ и Бога, выдавая себя за царевича. Прежде он должен был стать царевичем, и он им стал.

Именно этой верой, верой в себя, и сумел заразить Лжедмитрий Россию, его поддержавшую. А поддержка была поистине всенародной -- в семнадцатом веке фонда "Общественное мнение", увы, не существовало, но, предположительно, рейтинг у самозванца был таким, что позавидовали бы многие нынешние властители.

Но не только вера самозванца в собственное призвание претерпела изменения, в итоге приведшие страну на грань гибели. Знакомясь с православием Великого княжества Литовского, общаясь с украинскими и белорусскими гуманистами, будущий царь обнаружил иной, по сравнению с московским, тип веры: здесь православие не торжествовало безусловно и самодовольно, но вынуждено было выживать, в постоянной борьбе с католической и униатской пропагандой усваивая приемы и методы противников. Эту новую веру, веру в возможность диалога -- а не только польскую жену с иезуитами, -- он привез с собой в Москву. Эта новая вера оказалась неприемлемой для подданных, ориентированных, осознанно или нет, на своеобразную ретроутопию. Возникший конфликт погубил нового царя и едва не погубил Россию.

Ульяновский в каждом действии своих героев склонен видеть глубокий символический смысл. Отсюда пристальное внимание к мельчайшим деталям событий, пространные медитации над короткими отрывками документов. Отсюда и финал -- канонизация убитого в Угличе царевича. Автор доказывает, что Шуйский стремился не только к решению конкретной задачи -- нейтрализации нового самозванца, -- но и к наложению символического запрета на самозванчество как способ политического и религиозного действия. И здесь встает на свое место последняя деталь картины, и даже название книги уже не кажется излишне претенциозным. Запрет сработал. Еще долго будут терзать Россию второй Лжедмитрий и с десяток "царей" и "царевичей" калибром поменьше, но они как раз не более чем авантюристы. Их перестают воспринимать всерьез, реальные властители пользуются ими, как пешками на шахматной доске, банальные бандиты выходят на разбой, прикрываясь их именами... Но уже в начале Смуты -- ее конец, потому что настоящий царь, достойный помазания, после канонизации Димитрия не может появиться из этой среды. Остальное -- дело времени и русской веры, веры Минина и Пожарского.