Кумиролюбие

Марина Давыдова
24 апреля 2006, 00:00

В Москве состоялось вручение премии "Золотая маска", из года в год формирующей отечественное театральное пространство. Тенденция не изменилась -- у нас по-прежнему умеют любить только мэтров

Театральная премия есть в любой стране, в которой присутствует сколько-нибудь интересный театр, но только у нас она стала торговой маркой, брендом, трендом и черт знает чем еще. Кто за пределами Польши знает название польской театральной премии, за пределами Австрии -- австрийской, за пределами Италии -- итальянской? Между тем волшебное словосочетание The Golden Mask обрело международную известность. Это давно уже не просто премия и не просто фестиваль. Это некий символ русского театра постперестроечных лет. Навязчивое свидетельство его жизнеспособности.

Даже сама церемония, проходившая на сей раз в Большом театре и затмившая пышностью все церемонии, виденные мною в жизни, указывала на особый статус мероприятия. Церемонию поставил Дмитрий Бертман, в котором склонность к авангардным сценическим выходкам мирно уживается с любовью к гламуру. Глаз к концу вечера буквально изнемог от созерцания костюмированной массовки и многочисленных плазменных экранов, на одном из которых красовалась эмблема национальной театральной премии. Пафосная красота то и дело оттенялась иронией. Дигитальная Маска у Бертмана заговорила, отчего сразу же оказалась похожа на Уста Истины. Вручанты уже не вскрывали конверты с заветным именем, а вместе с залом узнавали судьбу номинантов от оракула времен цифровых технологий, чей голос казался гласом свыше.

По окончании церемонии я подвозила в гостиницу прекрасного немецкого режиссера Михаэля Тальхаймера, чей спектакль "Эмилия Галотти" получил премию в номинации "Лучший зарубежный спектакль, показанный в России". Тальхаймер трепетно прижимал к груди увесистую бархатную коробку с наградой. "А как вам церемония?" -- допытывался он, то и дело роняя: "It was so bizarre" (это было так причудливо), "It was so interesting" (это было так интересно) и еще несколько раз не нуждающееся в переводе слово "kitsch". Тальхаймера можно понять. Где еще увидишь такие церемонии? Вот совсем недавно в Турине вручали престижнейшую награду "Европа--театру". Скука, признаться, была смертная. На сцене огромный стол президиума. За ним 14 человек. Все произносят речи. Поговорили -- разошлись. Вот вам и праздник. Но в России театр все еще больше, чем театр. Церемония больше, чем церемония. А "Маска" уже научилась говорить сама за себя.

Спектакль для стрекозы

Национальная премия с момента своего возникновения не только осваивала театральное пространство (сначала в поле ее зрения попал драматический театр Москвы, потом драматический театр всей России, потом опера и балет, потом мюзикл и оперетта). Она, что важно, его формировала. Именно с легкой руки "Маски" модерн-данс стал полноправным участником театральных соревнований. Именно "Маска" обратила внимание на то, что есть -- помимо драмы, оперы и того же самого модерн-данса -- нечто, что не является ни тем, ни другим, ни третьим, и назвала это нечто не самым удачным словом "Новация" (уж какие там новации в начале XXI века). В стране, долгое время чуравшейся любого театрального экспериментаторства, как чумы, название, однако, прижилось.

Первое, что отличало нынешний фестиваль, -- как раз сильная "Новация". Вот ведь еще недавно казалось, что невербальные, метафорические спектакли, коих по всему миру не счесть, не привьются на нашей почве. Спектакль "Недосказки" Дмитрия Крымова вдруг ясно доказал, что театр сценографа может и у нас цвести пышным цветом. Образы Крымова рождаются из размышлений о детстве, о его темной и пугающей взрослых стороне. В этих "Недосказках" реальность так же изменчива и опасна, как реальность снов, и так же забавна, как реальность мультфильмов: здесь все рисованное может ожить, а живые люди немного похожи на кукол.

Спектакль "Формального театра" "Между собакой и волком", получивший сразу две "Золотые маски" (одна из них -- премия критики), тоже в каком-то смысле театр оживших картинок. Самое удивительное в постановке Андрея Могучего -- фантастическая расфокусировка сценического действия, кинематографическим аналогом которой можно, пожалуй, назвать последние фильмы Алексея Германа-старшего. Нужно обладать глазами стрекозы, чтобы увидеть все мини-сюжеты этого многофигурного театрального полотна. Как автор положенного в основу спектакля романа сражается с языковой стихией, так и Могучий борется с образами, нахлынувшими на него от чтения вязкой и терпкой прозы Соколова. В придуманной Могучим России есть все, чего ждет зритель, -- снег, каток, балерина, Пушкин из анекдотов, но нет при этом ни грана матрешечной пошлости.

Хотя победу "Формального театра" многие предсказывали, она досталась ему в нелегкой борьбе. Спектакль по пьесе самого талантливого драматурга нового поколения Ивана Вырыпаева "Бытие # 2" и всегдашний номинант и лауреат "Маски" театр "Тень" с презабавнейшей "Смертью Полифема" буквально наступали "Собаке и волку" на пятки. Но мощные визуальные образы могучего во многих отношениях режиссера все же оказались сильнее и бунтарского "Бытия # 2" (сам Бог доказывает тут людям, что его нет), и изящной пародии на балетный романтизм, где роль незадачливого Циклопа сыграли ноги Николая Цискаридзе.

Апология повседневности

Могучий, впрочем, оказался единственным представителем нового театрального поколения, который удостоился расположения судей. Все прочие награды достались мэтрам. В некоторых случаях -- вполне справедливо. Алисе Фрейндлих, получившей "Маску" за моноспекакль "Оскар и Розовая дама", зал устроил настоящую овацию. Ее виртуозная актерская работа и вправду была вне конкуренции, хотя рядом с ней в номинации стояла Марина Неелова в моноспектакле Валерия Фокина "Шинель". Василию Бочкареву, ставшему лауреатом "Маски" за роль Прибыткова в "Последней жертве", достойной конкуренции никто не составил.

В главных номинациях -- "Лучший режиссер" и "Лучший спектакль" -- все оказалось менее очевидным. Лучшим режиссером был назван Петр Фоменко, лучшим спектаклем большой формы -- его же "Три сестры". В малой форме победу одержала "Шинель". Трудно представить произведения, более непохожие друг на друга. Исполненный грусти, но, как всегда, светлый спектакль Фоменко являет собой решительную противоположность формалистским вывертам Фокина. В первом все исполнено жизни, во втором -- отдает мертвечиной. Марина Неелова поражает в роли Башмачкина, но то, что (или кого) она играет, трудно назвать человеком. Скорее существом, вызывающим не жалость, а какой-то антропологический интерес. У Фоменко, напротив, каждый человеческий характер любовно обыгран, каждая мелочь продумана до мелочей. Мелочи эти можно описывать бесконечно. Вот, например, в конце первого акта прячется в шинелях застыдившаяся насмешливых взглядов и реплик Наташа (Мадлен Джабраилова), но тут все начинают прощаться и разбирают, разбирают эти шинели... А вот -- Ирина, посмотрев в колясочку, где лежит Софочка, уже собралась было умилиться, а потом взглянула на Андрея (Андрей Казаков) и вдруг поняла: "Не от него ребеночек, ох, не от него". Есть, однако, в спектакле одна подробность, которая для понимания этого сценического сочинения, пожалуй, важнее других. В третьем акте Ольга (Галина Тюнина) собирает вещи для погорельцев, сваливает в кучу все, что не жалко, и то, что жалко, тоже сваливает, и вдруг, опомнившись, выдергивает из этой кучи три тряпичные куклы. Нельзя их отдавать, как нельзя отдавать детство, прошлое, свое семейное счастье.

У Чехова тоска по лучшей жизни почти всегда нераздельно связана с повседневным ходом вещей. Можно искать новые формы, мечтать стать Шопенгауэром или Достоевским, без памяти влюбляться, но только не жить простой, обычной, повседневной жизнью, да еще в провинциальном городе. Какая тоска! Какое мещанство! Фоменко как раз -- мещанский режиссер. Он певец и поэт повседневности. Он любит простую, уютную жизнь -- без громких фраз, позерства, неистовых страстей. Он сочувствует всем, пытающимся искать счастье за пределами домашнего мира и не понимающим, что оно в самом мире и сосредоточено. Об этом в общем-то его спектакль, длинный, немного изматывающий, но, конечно же, умный, изящный и, как всегда, достойный награды.

Фоменко уже не просто режиссер. Он -- легенда театрального мира, и любовь к нему -- это в значительной степени любовь к легенде. И все же не оставляет чувство, что одну из двух его "Масок" надо было бы отдать в этом году Кириллу Серебренникову.

Посторонний

Вот ведь удивительное дело. Сколь бы интересными и яркими ни были работы этого режиссера, можно с почти стопроцентной уверенностью сказать, что "Маска" им не грозит. Утешительный спецприз (еще один спецприз достался Евгению Марчелли за любопытные спектакли "Фрекен Жюли" и "Вишневый сад", поставленные в Омской драме) -- все, чем должен был довольствоваться Серебренников. Хотя, руководствуясь здравым смыслом, ему надо было бы дать премию за режиссуру -- в конце концов, он поставил сразу три удачных спектакля за сезон. Но в случае с Серебренниковым на здравый смысл уповать бессмысленно. Самая простенькая из его работ -- "Изображая жертву" -- попала в список лучших спектаклей без особенных сложностей. Самая интересная -- "Голая пионерка" -- не попала вообще. Самая яркая -- "Лес" -- встала туда с огромным трудом, при этом из спектакля, в котором есть целая россыпь прекрасных ролей -- Наталья Тенякова, Евгения Добровольская, Дмитрий Назаров -- в актерскую номинацию не выдвинут был никто, что лишь ослабило конкурентную борьбу.

Серебренников всегда был для русского театра каким-то посторонним. После премьеры "Леса" стало окончательно ясно почему. Действие российских спектаклей разворачивается, как правило, в лишенном примет времени волшебном мире прекрасного. Для Серебренникова категория времени, напротив, стала едва ли не самой важной. Он умеет ставить спектакли про людей в конкретных исторических обстоятельствах, а про людей из художественного (тем более -- малохудожественного) далека -- не умеет и не хочет. Действие нашумевшего "Леса" перенесено у него в конец российских шестидесятых, с неизбежными сберкнижками, леткой-енкой, люстрами якобы венецианского стекла, похожим на сундук приемником и оранжевой женской комбинацией... Поместье Гурмыжской напоминает пансионат для отдыхающих первой категории. Кругом -- женское царство. Богатые соседи номенклатурной барыни превращены во вдов высокопоставленных работников, страдающих от отсутствия мужчин не меньше самой Раисы Павловны. Пуританские советские нравы вяжут по рукам и ногам, но мужской ласки хочется до судорог. При таком гендерном раскладе карьера комсомольского работника Буланову обеспечена.

Этот ни на что не похожий "Лес" привлекает зрителей, но театральную общественность он явно пугает. По неведомой для меня логике все яркое и громкое представляется ей неглубоким, а Серебренников, конечно же, ярок и громок. Дело, однако, не только в охранительных тенденциях, свойственных и нынешнему жюри, и вообще русскому театру. В номинации "Лучший спектакль малой формы" формалистскому опусу Фокина противостояла удивительно тонкая и нешумная постановка Сергея Женовача "Мальчики" -- образец умного психологизма. Она, однако, тоже оказалась в аутсайдерах. Видимо, тут, как и в случае с Серебренниковым, сработал совсем простой механизм: в стране идолопоклонников соревнование между просто талантливым человеком и кумиром почти неизбежно закончится победой кумира. У нас любить умеют только мэтров. Так в этом году говорила Маска.