Игрок

Герман Стерлигов -- второй по хронологии миллионер России. Что он приобрел и что потерял в большом бизнесе и в большой политике? Почему большому городу предпочел уединение? Во всем этом пытался разобраться корреспондент "Эксперта" на хуторе под Можайском

В одной из своих повестей Бунин рассказывает следующую историю: русский купец, способный и удачливый, успешно ведет дела и становится очень богат. Жить бы, казалось, да радоваться. А он вдруг намеренно, в течение нескольких недель, спускает все свое состояние известным национальным способом -- в диком загуле. И потом признается, что никогда не был так счастлив, как в эти дни. История романтическая, век описан позапрошлый, да и писатель своего героя вовсе не одобряет, приводя эту историю как доказательство того, что русский человек в принципе не способен к длительному, целенаправленному усилию. Бунин был суровым, даже беспощадным критиком русской ментальности, но именно поэтому типаж привел очень узнаваемый: человек талантливый, но увлекающийся, которому быстро все наскучивает, он бросает одно, начинает другое, тратит деньги на всякие фантазии, часто дикие, любит риск, часто неоправданный. И чтоб непременно все на виду, на публике.

Бунинский сюжет пришел мне на ум после поездки к Герману Стерлигову, одному из первых постсоветских миллионеров. Все, у кого в начале 90-х был телевизор, знали этого человека в лицо -- изо дня в день он появлялся на экране с любимой собакой Алисой. С тех пор много воды утекло: Герман успел сменить несколько бизнесов, увлекся партстроительством -- на патриотическом направлении, посидел в чиновничьем кресле, разорился, потерпел неудачу в президентской гонке. И сегодня, вдали от мирской суеты, живет с семьей на уединенном хуторе, где нет электричества, а на его визитной карточке написано: "Герман Стерлигов, овцевод, гусевод, кроликовод". Окрестился в православную веру, отпустил бороду и воспитывает своих пятерых детей по заветам Евангелия. Вроде бы угомонился, постиг наконец правду жизни. И сам утверждает, что именно так. Есть, однако, ощущение, что это просто новый раунд игры. Очень азартный. И скорее всего не последний.

Хуторок в лесу

Свое семейное гнездо в Можайском районе, на границе Московской и Смоленской областей, Стерлигов свил два года назад. После скандального отстранения от президентской гонки 2004 года (незаконного, как он утверждает), оказавшись в долгах, продал дом на Рублевке и переехал сюда. Место выбрано не случайно: здесь когда-то была деревня, где его мать, ребенком, провела свое детство.

"На хуторе мы сначала построили хороший дом, с горячей водой и паровым отоплением, -- рассказывает хозяин. -- Он был сделан по проекту тюменского острога семнадцатого века -- теплый, просторный. Острог, на самом деле, это строение, где жил местный воевода. К нему приводили и преступников, для которых там было специальное помещение -- отсюда и современное, ошибочное значение слова 'острог'". Но почти готовое жилище -- осталось лишь застеклить верх -- добрые соседушки из ближайшего поселка сожгли дотла. И момент улучили, когда хозяина не было дома. Сперва был порыв все бросить и уехать, но потом все же остались. "А позже мы с женой поняли: дом сгорел потому, что был слишком роскошным для нашего нового образа жизни. И приняли случившееся как милость Божью".

Мы попали к Стерлиговым в среду, постный день, и фон для застольной беседы было соответствующий: хлеб, мед, соленые огурцы (очень вкусные), халва, березовый квас и чай. Разумеется, из самовара, на щепках. Хлеб и халва -- из магазина; последняя, видимо, в нашу честь. Хозяин подтверждает: "Продукты у нас все свои -- кроме хлеба. Его мы тоже иногда печем, но с нашей примитивной мельницей это сложно. Хорошая стоит тpи тысячи долларов, а я сейчас себе этого позволить не могу. Кстати, хлеб пеку в основном я, а не жена. Ей, если честно, тяжеловато: она женщина городская и жить здесь постоянно пока не может, на зиму уезжает в Москву с двумя маленькими". -- "А замок в Нормандии?" -- "Да когда это было! -- смеется Стерлигов. -- Все давно ушло и забыто. Кстати, не в Нормандии, а в Бургундии, вечно журналисты все переврут. Стоил один миллион восемьсот тысяч долларов".

Лену, хозяйку, можно понять: быт на хуторе чрезвычайно суров. Изба маленькая, отапливается одной русской печкой. "Печь неважная, -- ворчит хозяин, -- даже их разучились класть". Внизу общая горница и, за перегородкой, детская -- кровати в два яруса. Наверху -- спальня родителей и младшего, Михея. Удобства и баня -- во дворе. "Прошедшая зима была очень тяжелая, чувствовали себя, как на строительстве БАМа, в бригаде зэков. Чуть не сорвались отсюда, -- признается Герман. -- Скважина на морозе не работала, приходилось вручную таскать воду из колодца -- и для себя, и для скотины. По шестьдесят ведер в день. В доме, правда, было тепло. Дети спали на печке".

Хозяйство, как было сказано, натуральное. "В прошлом году сеяли даже рожь и пшеницу, но теперь отказались, -- делится невзгодами глава семьи. -- Комбайн сюда не проходит, приходится убирать вручную, а людей нет. Да никто и не знает уже, как это делается".

Серьезная проблема -- нет людей, даже за приличные деньги. Сегодня в хозяйстве у Стерлигова один помощник, Сергей -- русский беженец из Азербайджана. Живет с матерью в соседней деревне, работает на ферме уже давно. Получает тысячу долларов в месяц. Приработался. Но этого мало: "Пытался приглашать семью -- мужа с женой. Лучше несколько. Не приживаются из-за женщин: те сбегают и уводят мужей. Одна и вовсе чужого увела. Женщины не могут без телевизора, это сегодня самый страшный наркотик. Русского народа вообще уже нет, -- категорично заключает наш герой. -- Остались только телезрители".

Борьба с цивилизацией

Со своим телевизором Стерлиговы расстались еще десять лет назад, когда жили на Рублевке. Нельзя сказать, чтобы экзекуция прошла гладко -- чуть не развелись. "Герман сказал: или я, или телевизор, -- вспоминает супруга. -- Я ответила: телевизор. Герман выбежал из дома и сел в машину. Посидел минуты три и вернулся: нет, все-таки я. Поначалу было очень трудно -- как наркотическая ломка: от него отказываться труднее, чем от спиртного или сигарет. Но со временем привыкла". "Вы зимой живете в Москве, у матери, -- спрашиваю Лену, -- неужели никогда телевизор не смотрите?" -- "Нет. Сейчас, когда я освободилась от этого наваждения, особенно бросается в глаза пошлость, которая льется с экрана". "Телевидение -- это не прогресс, это деградация, -- вторит жене Герман. -- То же самое и интернет: оглупляет детей, слабых духовно и физически".

Неприятие электричества -- тоже дело принципа. Его не было и в сгоревшем доме. "Я специально выбирал место, где нет электричества, -- объясняет Герман. -- Значит, нет и людей. Ведь вместе с ним сюда придет весь мир: налоговая, милиция, ветеринары, землемеры, пожарники и так далее. И это не метафора: электричество потребует отчетности и протопчет сюда широкую тропу. А сегодня мои отношения с государством ограничиваются постановлением правительства Московской области об аренде моих тpидцати семи гектаров. И до свидания".

Однако в хозяйстве есть электрогенератор, от которого работают стиральная машина, сепаратор, насос и прочее. На мой упрек в непоследовательности Герман возражает: "Я не фанатик, и у нас тут не секта. Мы приехали сюда не мучиться, а жить. Я хочу иметь небольшое хозяйство, и чтобы детей моих никто не трогал. И чтобы вера была православная, а больше ничего не нужно".

Мечты об уединенной жизни появились у миллионера в зените славы и благополучия. "Этого многие хотят, -- уверяет он, -- но мало кому удается. Подсадили тебя в Москве на денежную иглу, и не соскочишь". Поэтому неудачу с президентством и разорение он тоже воспринял как перст Божий: "Да, у меня были долги после президентской кампании, но ведь можно было дом на Рублевке не продавать, найти деньги другим способом. А мне именно хотелось оттуда уехать".

Скепсис же поселился в его душе еще раньше, когда он заметил: в том, что о нем пишут, нет ни слова правды. "Через пару лет перестал читать прессу: если врут про меня, то где гарантия, что все остальное правда? Потом ликвидировал телевизор. Как чукча, все познаю на собственном опыте. Эмпирическим путем. А потом познакомился с отцами церкви, принял веру и понял, что все нормально: просто прежняя жизнь -- это злое дерево, которое не дает добрых плодов. Вранье ведь зависит не от того, хорошие люди или плохие. Есть система, которая заставляет лгать, если ты в ней живешь. Она навязывает тебе определенный взгляд. И если твоя позиция отлична, люди, которые в ней живут, будут тебя отвергать. Никого и заставлять не надо. Там, где вы живете, я был, там -- ужас. И мне до сих пор не верится, что моя мечта сбылась".

Добавим, что свое уединение он обеспечивает весьма остроумно -- отсутствием подъездных путей. От Москвы мы добрались своим ходом почти до хутора. Оставалась пара километров, но впереди простиралась сильно пересеченная местность и пришлось пересесть в видавший виды вездеход хозяина. Остаток пути мы преодолевали добрых полчаса, отбив себе все что можно. "Скажите спасибо, что сухо, -- сурово пресек эмоции Герман. -- Если пройдет хоть маленький дождик, добраться можно только на телеге". И мы поняли: это непроходимый кордон. В каком-то смысле символический. Хотя жизнь хозяину он заметно усложняет: Герман хотел купить две-три машины песку, чтобы вымостить двор, но сделать этого не может. Никто не соглашается ехать -- ни за какие деньги.

Цветы жизни

В семье пятеро детей. Пятнадцатилетняя Пелагея и четверо мальчиков -- Арсений, Сергий, Пантелеимон и Михей. Трое старших живут на хуторе постоянно. И учатся дети на дому -- пока что только Арсений и Пелагея. У девочки впереди 11-й класс. Учителя приезжают из Москвы на неделю, излагают материал и уезжают. Затем идет усвоение пройденного. Оплата почасовая, но различная для разных дисциплин. За основу обучения взята школьная программа, правда, с изъятиями -- по усмотрению родителей. Математике учат, она в жизни нужна, хотя и не в таком объеме, как в школе. "А химия и физика -- я не знаю, зачем они?" -- недоумевает отец. Русскому языку учат очень тщательно, а кроме того, еще и старославянскому. География и рисование тоже присутствуют, но нет иностранных языков. "С будущего года станем учить современному греческому, -- делится планами Герман. -- Жена захотела иностранный язык, и я сказал: тогда уж греческий -- там сохранился кусочек истинной церкви. А истории я учу их сам. Она бывает правдивая (синопсисы, летописи монастырей, жития святых) и лживая (светская, написанная историками). Детям мы даем только правду. И вот у нас проблема: девятилетнему Арсению некому сдавать экзамен по истории. Того, что знает он, не знает подавляющее большинство учителей. Историю дети любят: читают Пелагея или Арсений, а остальные слушают. Потом идет пересказ -- повторение пройденного. А под конец их экзаменую я".

Евангелие читают каждый день, по три главы - утром, днем и вечером, но художественной литературы ни в программе обучения, ни в доме нет. Книжная полка в комнате детей вызывает недоумение: книги можно сосчитать по пальцам, в основном на церковнославянском языке. "Недавно Герман купил детям книжку про Африку", -- заступается за мужа Лена. Неприятие беллетристики - тоже принцип: "В ее основе -- вымысел, а зачем нам вранье? Мечтания, западный романтизм, разврат -- все оттуда. Дерево злое не может давать плода доброго, -- повторяет заветную формулу хозяин. -- Растление народа началось с того, что царь Алексей Михайлович завел при дворе театр. До этого Русь называли святой, и вполне заслуженно".

"Учим детей и ремеслу. Арсения -- столярному делу, Пелагею -- шитью, -- продолжает Лена. -- Дочь и готовит прекрасно, очень любит это, фантазирует. Замужества не боится, двоих младших фактически вынянчила, мне помогая. Спокойно остается с детьми на хуторе одна: в доме есть оружие, а во дворе -- собаки".

Оружие висит на виду: АКМ и снайперская винтовка. "Фотографируйте смело, разрешение есть", -- смеется Герман. Пелагее и Арсению дарят оружие настоящее. "Арсений -- спокойный, выдержанный, палить почем зря не будет", -- успокаивает нас Лена. У мальчика была винтовка "Браунинг", десятизарядная, нарезная, но ее отдали. "Хочу купить ему более мощную, -- поясняет Герман. -- Учим обращаться с оружием и пятилетнего Сергия, он уже стреляет лучше Арсения, особенно из автомата. А снайперская -- это для девочки. Инструктор по стрельбе из охраны президента видел, как она стреляет. Она тогда еще маленькая была, но со ста метров все три выстрела положила в десятку. Причем стоя, без упора. Он глазам своим не поверил".

После пожара увлечение стрельбой стало актуальным: деревенские знают, что в доме есть оружие. "Неужели будете стрелять, если опять что-нибудь?" -- спрашиваю у Германа. "Однозначно. Если будет агрессия, первый -- в воздух, следующий -- на поражение. Я, кстати, знаю, кто нас спалил. И он знает, что я знаю. Пусть трясется всю жизнь".

Летом Герман с детьми путешествует. В этом году собираются в конный поход на Алтай, хотят взять и Сергия. Герман считает, что брать можно и трехлетнего Пантелеимона, но Лена против, хотя дети такой отдых обожают. Ночуют в спальниках, людных мест избегают. К морю не ездят -- слишком много голых тел, сплошной разврат. Сами купаются в одежде, по хутору в жару тоже ходят одетыми -- в льняных платьях и рубашках. "Зачем загар приличному человеку? -- размышляет Лена. -- Ведь сказано в Библии: не обнажи тела своего".

В многотрудном хуторском хозяйстве от детей большая польза: уход за обширным огородом исключительно на них. И они уже сегодня умеют больше, чем родители: знают, когда надо кормить лошадь и чем, когда ее можно поить, а когда нельзя, что можно дать поросенку, а что нет, к каким животным можно пустить кур, а к каким нельзя. "Эти мелочи постигаются с детских лет, а нам уже поздно", -- считает Герман.

В качестве воспитательного средства широко применяется ремень, а при случае и нагайка. "Доставалось и дочери, -- признается отец, -- но она уже выросла". Его дети слушаются беспрекословно, мать -- меньше, что признает и она сама. В целом наследники экс-миллионера выглядят как обычные деревенские дети: румяные от свежего воздуха и парного молока, самостоятельные, стеснительные при чужих. "Что стеснительные и молчаливые -- это хорошо даже для взрослых, легче жить и особенно умирать: во многоглаголании -- многие грехи", -- убеждает нас Герман. Но сам этой истиной почему-то не руководствуется.

Грехи наши тяжкие

Впрочем, говорливость и явная любовь к пиару -- не единственная особенность нашего героя. Есть грехи и посерьезнее, в чем он честно признается. Скажем, гордыня -- грех тяжкий, от которого он не очистился до сих пор. Отсюда и стремление занять кресло в Кремле и все остальное. "Выходи за меня замуж, -- сказал он в свое время Лене, -- я стану миллионером". "Не обманул", -- с удовлетворением констатирует она.

Часто пишут, что наш герой был первым миллионером. На самом деле первым был Артем Тарасов, но вторым -- уж точно Стерлигов. Зато в рекламе на телевидении дорожку протаптывал он: сказалась природная любовь к приколам и игре на публику -- всю свою рекламу придумывал сам, в том числе и знаменитое "Удачи вам, господа!". "Чтобы пропустили в эфир слово 'господа', пришлось дать взятку в пятьдесят тысяч рублей, -- вспоминает он. -- Везде категорически отказывались, ну я и дал полтинник на первом канале".

Отправной капитал для биржи "Алиса" взял у банкира Смоленского и возвратил через три месяца. А еще через несколько месяцев такие суммы прибывали ежедневно. "День, когда мы не зарабатывали миллиона, считался плохим, -- вспоминает Герман. -- Я и сам не знаю, сколько у меня было денег всего, хотя мне никто не верит. Были ведь разные счета, наличные и безналичные, за рубежом и в России. В общем, немерено. Сомневался, что истрачу когда-нибудь, хотя при моих талантах они уходили быстро. Но зарабатывал я еще быстрее. 'Форбс' меня помещал сразу после Горбачева -- третьим или четвертым в списке богатейших людей России. И даже давал анализ моего финансового состояния. Я читал и смеялся: надо же так врать!"

Спрашиваю: легко ли быть миллионером? "Миллионером быть хорошо", -- простодушно отвечает Лена. Герман вносит поправку: "Хорошо иметь свободные миллионы, но заниматься для этого бизнесом -- плохо. А разделить практически невозможно. Деньги дают свободу, бизнес -- закрепощает. Даже жить на проценты от капитала -- уже головная боль: где его хранить? Я за свою скотину тоже переживаю, но с деньгами гораздо хуже, потому что животные зависят только от меня и от Господа, а судьба моего капитала -- от огромного количества людей. Вообще, чем меньше имеешь -- тем больше степень свободы, это известно. Но у нас дети, и им много чего нужно. От них и зависит степень свободы".

Бизнесов у Стерлигова было много, а самый первый -- концерты на вокзалах. Когда вышел Закон о кооперации, он бросил юрфак и создал кооператив "Пульсар": занялся организацией концертов на вокзалах. Директорам объясняли, что изначально вокзал -- это вокальный зал и концерты -- их прямое назначение. Те верили. Концерты давали самодеятельные артисты с Арбата, а деньги собирали чемоданами. "Знаете, какая была у нас самая большая проблема? -- спрашивает Герман. -- Найти чемоданы, у которых не рвется дно. Деньги-то -- в основном мелочь, и чемоданы были неподъемные. В конце концов их стали катать носильщики на тележках. А другая проблема -- считать мелочь и менять ее на бумажные. Наши концерты шли на всех вокзалах Москвы, включая аэропорты и аэровокзал. Заработали по тем меркам уйму денег. Приобрели четыре 'Газели', оборудовали их раздевалками для артистов, спецтехникой, усилителями. И только мы все это закупили, как бизнес наш в один день и накрылся. 28 декабря 1989 года вышло постановление о регламентации кооперативной и частной деятельности. Так что Новый год мы встретили опять нищими. А потом занялись юридическим обслуживанием населения. 'Алиса' была уже гоpаздо позже. Когда мы ее создавали, она была одна, а через два года таких бирж уже было тысячи, стало много жульничества. Кроме того, мне надоело: делание денег -- занятие очень скучное. Я вышел из бизнеса и занялся политикой -- патриотическим направлением".

Но это поприще тоже разочаровало: "На хутор ведь я уехал прямиком с Красной площади, сидел там все последние годы. Мой офис располагался в апартаментах Льва Троцкого. Оттуда я с близкого расстояния наблюдал, как устроена российская власть. Мне там места нет".

Сегодня деньги для бывшего миллионера -- проблема. Овец больше ста голов, но их не продают, а в основном дарят знакомым. "Если нужны деньги, то проще поучаствовать -- в качестве юриста -- в какой-нибудь сделке многочисленных знакомых. Особенно меня интересуют преступления против собственности -- в этом я разбираюсь хорошо". Высшее образование Герман все-таки получил, и сегодня он дипломированный юрист.

Никакого бизнеса, только ради детей

Лена тоже дипломированный специалист -- окончила полиграфический. Но не работала ни одного дня, о чем не жалеет: все материальные проблемы семьи решал Герман, а ее профессия -- быть женой. К такой же она готовит и дочь. "Где же она встретит будущего мужа, если вы ее от людей прячете?" -- спрашиваю родителей. "А мужа Господь пошлет куда угодно, искать не придется, -- не сомневается Лена. -- Знаете, как я познакомилась с Германом? Прихожу домой, а он сидит на кухне с матерью: комнату собрался у нас снимать". -- "А если дети, став взрослыми, упрекнут вас за то, что вы их так воспитали?" -- "Это уж дело не наше, Божье. Мы должны поступать так, как заповедовал Господь. О воспитании написано у многих святых, они рекомендуют всемерно оберегать детей от дурного влияния. По сравнению со своими сверстниками в колледжах наши дети живут полной жизнью, о здоровье и говорить нечего: растут на свободе, без заборов, без охраны -- это формирует более здоровый взгляд на жизнь, чем у детей в городе, которые живут, как на зоне. Даже если завтра нам придется отсюда уехать, -- заключает Герман, -- у них будет правильная точка отсчета. На всю жизнь".

А вот это вовсе не факт. Все несколько часов общения с Германом и Леной дети пытались слушать наш разговор. Но родители эти попытки пресекали. Особенно любопытствовала Пелагея, которая слушала то стоя в дверях, то через окошко. У нее, успевшей пожить и на Рублевке, и на хуторе, путаница в мозгах должна быть изрядная, но поговорить с девочкой один на один так и не удалось.

Если детей везут на машине в Москву -- к бабушке и дедушке, их заставляют опускать головы, чтобы не видели рекламной бесовщины и прочего неподобающего. Когда мы пересаживались утром в вездеход Стерлигова, чтобы ехать на хутор, он попросил надеть лежавшую в салоне длинную юбку, мотивируя это тем, что детям негоже видеть женщину в брюках. Так и проходила целый день в этом мешке на резинке, только под конец узнав, что к юбке есть еще блузон и вообще это высокая мода. Авторская работа. Остатки рублевской роскоши.

Родители Германа -- а отец у него педиатр, профессор медицины -- поначалу отнеслись к причудам сына резко отрицательно. Но сейчас привыкли, даже приезжают погостить. Как утверждает Герман, на хуторе им нравится -- все-таки родные места. Сами, однако, по-прежнему живут на Рублевке. Очень возможно, что родители просто хорошо знают своего сына и понимают, что этот жизненный зигзаг не навсегда.

"Когда ко мне просятся журналисты, я никому не отказываю. Но зачем мне нужен этот пиар, и сам до конца не понимаю", -- лукавит Герман. И тут же настойчиво рекомендует фотографу снять его овец, да чтобы непременно хорошо вышли: "Чем больше рекламы моей продукции -- тем лучше". Хозяйство пока не товарное, но перемены, похоже, намечаются. Как раз в те дни, что мы посетили хутор, Герман должен был подписать соглашение о создании большого овцеводческого хозяйства в Тверской области. Овцы не простые, старая русская порода -- романовская. Почти утраченная, а между тем очень неприхотливая и продуктивная: за год овца приносит от четыpех до восьми ягнят. "Но этой зимой весь окот погиб из-за морозов, -- горюет хозяин. -- На дворе минус соpок пять, а новорожденный ягненок -- влажный, и на морозе его сразу схватывает инеем. Не успевали донести до дома".

Герман объясняет, что сам бизнесом в Тверской области заниматься не будет, там есть управляющий. А его лишь попросили помочь, проконсультировать, он и согласился -- по инерции. Но землю, арендованную под новый проект, почему-то записал на себя. Чтобы ни от кого не зависеть, так он объясняет. Бараны -- дело перспективное: помимо мяса рассчитывают освоить производство шерсти и сыра. Для себя на хуторе сыр уже делают, получается хорошо. Увлеченно разворачивая перед нами свои планы, Стерлигов тем не менее наличие у себя капиталистического азарта категорически отрицает и снова ссылается на детей. Беседа закольцовывается.

И как последний штрих к портрету героя приведем в его собственном изложении еще одну историю, очень, на наш взгляд, красноречивую: "В то страшное время, когда я был душевнобольным и читал Ильфа и Петрова, Остап Бендер был моим любимым героем. Когда пошли бешеные деньги, пришла идея поставить ему памятник в Рио-де-Жанейро. Получили аудиенцию у бразильского посла и предложили установить за наш счет памятник любимому литературному герою россиян. Дескать, это поспособствует сближению наших стран. Он нас поддержал, дал сопроводительное письмо, мы отправили в Бразилию делегацию. Выделили деньги на конкурс на проект памятника, который прошел в Саратове. Были неплохие варианты. Однако мы не сошлись с бразильцами на одном пункте: нам хотелось место на Копакабане, а они соглашались только на окраину города. Так что не получилось". Уезжая, задаю Герману последний вопрос: "Есть ли что-нибудь, на что вы согласились бы поменять свою жизнь на хуторе? -- "Только на место в Кремле" -- был мне ответ.