Благословение на революцию

Борис Филиппов
к.и.н., профессор исторического факультета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета
24 июля 2006, 00:00

Сборник документов первых лет советской власти демонстрирует, как быстро произошло разложение православного духовенства

В имперской России православная церковь, подобно армии и самодержавию, относилась к тем национальным институтам, взаимодействие которых на протяжении XVII — начала XX века обеспечивало прочность империи. Между тем когда в России произошла революция, то на защиту самодержавия не выступили ни армия, ни церковь. Более того — на защиту самодержавия не выступила ни одна социально значимая группа людей. Быстро исчезли (без сопротивления) органы старой власти и сформировались новые.

Подготовленный Михаилом Бабкиным том документов впервые позволяет увидеть, как быстро произошло разложение православного духовенства. Из работ М. А. Бабкина, Ф. Ф. Бовкало и др. известно, что решение об установлении контактов с революционным комитетом Государственной думы Святейший синод православной церкви принял за несколько часов до отречения Николая II. Очень важно отметить, что членами синода в эти революционные дни были будущие патриархи Тихон (Белавин) и Сергий (Страгородский), будущие священномученики Владимир (Богоявленский), Василий (Богоявленский) и Иоаким (Левицкий). Именно синод этого состава выступил 9 марта со знаменитым посланием «К верным чадам Российской Православной Церкви» («Свершилась воля Божия...»). Оно было охарактеризовано профессором Петроградской духовной академии Б. В. Титлиновым как «послание, благословившее новую свободную Россию», а генералом А. И. Деникиным — как «послание, санкционировавшее совершившийся переворот». И хотя этот текст был подготовлен революционным обер-прокурором князем В. Н. Львовым, он не вызвал коллективного протеста со стороны синодалов. А вот когда Львов осмелился вмешаться во внутрицерковные дела, то в ответ последовал протест.

В своих воззваниях синод и отдельные епископы будут предупреждать верующих об угрозе гражданской войны, призывая «возродить пошатнувшуюся мощь государства» не на поле междоусобия, а на пути «всенародного единения». Но революционный джинн уже вырвался из бутылки.

В книге представлены выдержки из проповедей, посланий и слов, с которыми обращались к духовенству и верующим епископы, резолюций съездов духовенства и телеграммы в адрес Временного правительства от имени духовенства и епископов с выражением лояльности новой власти. Все эти документы позволяют судить как о масштабе недовольства самодержавием, так и о проявившихся в революционные месяцы острых противоречиях между епископами и приходским духовенством. На этом революционном празднестве раздавались и трезвые голоса епископов и священников. Но не они доминировали.

Очень образно об участии духовенства в революции сказал на Поместном соборе епископ Селенгинский Ефрем: «Мы видим, что переживаемая духовная эпидемия поразила наше духовенство не в меньшей степени, чем мирскую интеллигенцию. Буйствуя на своих собраниях и съездах, оно телеграммами приветствовало мирских разрушителей Церкви и в то же время с бешеной яростью набрасывалось на носителей церковной власти — епископов, стремившихся сохранить основные устои и святыни Церкви. А сколько духовных лиц оставило служение Святой Церкви и ушло на служение революции<…>, не снимая, на всякий случай, священного своего сана!»

Этот революционный энтузиазм станет понятнее, если мы вспомним о роли детей духовенства («поповичей») в революционном движении: они составляли вторую (после евреев) по значимости категорию в партийном руководстве. Среди руководителей партии эсеров «поповичей» было 9,4%, у большевиков — 3,7%, у кадетов — 1,6%. Два бывших семинариста (Сталин и Анастас Микоян) впоследствии станут членами политбюро партии большевиков.

Революция захватила не только простое духовенство. По словам дореволюционного товарища (заместителя) обер-прокурора синода князя Жевахова, она «явила всему миру портретную галерею революционеров, облеченных высоким саном пастырей и архипастырей Церкви».

И здесь встает вопрос о присяге, которую приносило на верность императору все взрослое население страны. Активное обсуждение этой проблемы на открывшемся 15 августа 1917 года Поместном соборе показало, что к разрешению ее не были готовы ни профессора-эксперты, ни собор в целом. Не было единства ни в оценке добровольности отречения Николая II от престола, ни при решении вопроса об издании соборного акта о «снятии» с отрекшегося императора Помазания. Соборная позиция не была выработана, и в опубликованные «Деяния Священного собора Православной Российской Церкви» материалы обсуждения этой проблемы не вошли. Они впервые публикуются Бабкиным.

О том, насколько важна была эта проблема для церковного самосознания, видно из записки (от 20 декабря 1924 года) «Православная Русская Церковь и Советская власть», в которой Сергий (Страгородский) обосновывал необходимость созыва нового Поместного собора: «соборные рассуждения<…>, мне кажется, непременно должны коснуться и того чрезвычайно важного для верующих факта, что огромное большинство теперешних православно-верующих граждан СССР связано было присягой на верность царственному тогда императору и его наследнику<…>. Очевидно, наш собор не исполнил бы своего пастырского долга, если бы обошел молчанием вопросы о присяге, предоставив самим верующим, кто как знает, разбираться в нем<…>».

Но власть не позволила созвать церковный собор, и вопрос о святости присяги не получил разрешения. Через семьдесят лет эта так и не решенная проблема аукнулась самой советской власти. В 1991 году на ее защиту не выступили ни многомиллионная армия, ни партия. Вопрос о воинской присяге и партийном долге на этот раз мало кого волновал.