Утруска прекрасного

Юлия Попова
21 августа 2006, 00:00

«Дело Эрмитажа» сделало внутренние музейные проблемы достоянием широкой общественности. Государство получило повод начать тотальную ревизию культурных ценностей

Сокровища российских музеев в опасности — к такому выводу за последние две недели не мог не прийти каждый гражданин России. В самом начале августа мы узнали, что из запасников русского отдела Эрмитажа похищено более двух сотен произведений. Подозреваемые задержаны, а теперь чуть ли не ежедневно антиквары подбрасывают в мусорные ящики украденные из Эрмитажа вещи. В новостных программах замелькали чиновники, демонстрирующие вернувшиеся потиры и иконы. И тут в Российском государственном архиве не досчитались рисунков Якова Чернихова — замечательного архитектора русского авангарда. Директору Эрмитажа Михаилу Пиотровскому выносят выговор за нарушение должностных инструкций. Президент поручает правительству до 1 сентября создать комиссию по ревизии культурных ценностей в музеях.

Первое ощущение — в стране разворачивается настоящая антимузейная кампания. С чего бы тогда еще возник такой пропагандистский напор? Стоит включить телевизор — и обязательно увидишь, как из музеев мира один за другим исчезают шедевры. По «Культуре» — бибисишный сериал «Преступления в мире искусства». По еще одному каналу — два раза за две недели «Возвращение святого Луки», где полковник Зорин ловит вора-рецидивиста, укравшего полотно Хальса. По третьему — «Старики-разбойники»: Евстигнеев и Никулин, чтоб их не списали на пенсию, похищают Рембрандта, а музейные работники пропажи не замечают. Того и гляди, на стенах появятся плакаты: «Товарищ! Музейные ценности в опасности! Будь бдителен!»

Свечной ящик алый

Разумеется, все случилось не вдруг. Двести с лишним предметов из русского отдела Эрмитажа утекли не за день, а лет за шесть. Наследники Чернихова отлавливали на западных аукционах принадлежавшие российским собраниям работы архитектора и много раньше. Без внимания прессы остались не так давно обнаруженные кражи из фондов Исторического музея и Петропавловской крепости, в которых принимали участие их сотрудники. Кражи эти никак не похожи на «похищения века», которые показывают в сериале ВВС. Это вам не Мунк и не Рубенс, не Бенвенуто Челлини. И похитители — не матерые, хитрые и дерзкие бандиты, сбывающие украденные шедевры ненасытным богатым коллекционерам. Тут речь идет о серебряных пудреницах, сахарницах, табакерках, о среднего достатка музейных сотрудниках, о питерских ломбардах, квитанциях с настоящими, не вымышленными фамилиями. Жалкие какие-то истории, выползшие на свет божий из пыли запасников.

Запасники — не то что основная экспозиция, и пропажу того или иного произведения не сразу обнаружишь, особенно если ее изъял тот, кто отвечает за ее хранение. Но и вечно незамеченной пропажа тоже оставаться не может. В целом система проверки хранения выглядит так. Существуют единицы хранения, у каждой из которых есть свой инвентарный номер и своя учетная запись. Когда происходит смена хранителя, он передает свою коллекцию новому хранителю по описи. В этой процедуре принимает участие комиссия, в которую входит главный хранитель, начальник отдела учета. Только убедившись, что набор произведений полностью соответствует физически предъявленным вещам, новый хранитель принимает отведенную ему часть коллекции под свою ответственность.

Передача хранения — дело нервное, потому что тут могут обнаружиться всяческие несовпадения. Вещь можно «потерять» и «найти» на продолжительной реставрации. Тут выплывают и ошибки, допущенные при составлении документов, обычные опечатки. Мне известна история, как один сотрудник Музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева, принимая на хранение коллекцию, сбился с ног в поисках «свечного ящика алого». Облазил все углы, потерял сон, искал ящик, ярко выкрашенный или обитый красной тканью. Думал, что не найдет никогда, пока не оказалось, что он вовсе не «алый», а «малый», в записи просто была опечатка.

В каждом музее есть своя «книга книг». Это КП — книга поступлений. Туда вносятся данные, касающиеся всех произведений, поступающих в музей на постоянное хранение. У каждого хранителя, включая главного хранителя музея, есть своя инвентарная книга. Они являются основой для проверки фондов как при смене хранителя, так и при плановых проверках, которые регулярно происходят в музеях. Есть ли здесь лазейка для похитителя? В идеальной ситуации — нет. В реальной — сколько угодно. Начать с того, что проверить что бы то ни было можно только тогда, когда оно описано. А если в музее случилось большое новое поступление и не все вещи еще описаны? А те же опечатки? В общем, главная защита от краж — это внутренний запрет на присвоение музейного добра, который живет в душе каждого хранителя. По крайней мере, так думали мы всегда.

Бедные люди

Теперь оказалось, что не каждый хранитель — святой. Но на любые обвинения — от плохой сохранности экспонатов до воровства — у музейщиков есть ответ. Звучит он очень знакомо: «А вы сами попробуйте хранить шедевры за нищенскую зарплату». Нет денег, потому не укомплектованы штаты. Нет денег, потому по-человечески не описаны фонды. Многие документы, инвентарные книги, картотеки живут еще со времен царя Гороха. Многие единицы хранения толком не отсняты, и узнать их можно только по словесному описанию.

Только музей музею рознь. Одни загибаются, другие взывают к местным властям, третьи пытаются придумать какой-нибудь концептуальный проект и получить грант от частного или корпоративного благотворительного фонда. В выигрыше оказываются те, у кого есть громкое имя и шедевры, способные заинтересовать иностранные музеи. Можно зарабатывать деньги, отдавая свои произведения им «в аренду». Особенно в этом преуспел Государственный Эрмитаж. В 2002 году было официально объявлено о создании благотворительного фонда «Эрмитаж-Гуггенхайм». Это положило начало совместным проектам Эрмитажа и Музея Гуггенхайма в Нью-Йорке. Один из них — годичная выставка произведений живописи начала ХХ века в Лас-Вегасе. Эрмитаж открыл свои залы в Сомерсет-Хаусе в Лондоне. Эрмитаж захватывает здание Главного штаба, занимается его реконструкцией, собирается отдать обширные выставочные площади под экспозицию современного искусства. Да только ли Эрмитаж! Третьяковская галерея, Русский музей открывают новые экспозиции, филиалы, активно участвуют в международной выставочной деятельности. Личные инициативы и личные контакты директоров музеев зачастую играют большую роль, чем государственные программы.

Независимый сундук

Подобная музейная активность идет вразрез со стародавней советской практикой. Советское государство относилось к музейным коллекциям как к сундуку с сокровищами, из которого при необходимости можно что-то взять и в котором, под двойным дном, можно что-то до поры до времени припрятать. Широко известны две крупные государственные продажи музейных ценностей, осуществленные советским руководством: в 20-е годы и в самом конце 30-х. Сначала нужны были деньги на подъем народного хозяйства после Гражданской войны, затем на вооружение перед Второй мировой. Неизвестно, сколько еще было таких продаж. Государственная хозяйственная рука сказывалась и в кадровой политике. Не секрет, что в роли директоров музеев и архивов власти предпочитали видеть не авторитетных ученых, а партаппаратчиков — для пущего присмотра за государственным добром. Не секрет и то, что во многих отечественных музеях те же самые люди по-прежнему занимают свои должности.

В советских музеях хранилось и «трофейное искусство», вывезенное во время Второй мировой войны советскими войсками из Германии и других стран. Те произведения получили стыдливое название «перемещенные ценности». Десятилетиями немецкие коллекции хранились в крупнейших музеях Советского Союза, имели (и оставшиеся в России имеют до сих пор) свои учетные записи, свои инвентарные номера. Они были государственным секретом, тайным отделом в структуре музеев. «Нет у нас в запасниках никакого золота Шлимана», — заявляло руководство ГМИИ им. А. С. Пушкина в начале 90-х, когда только начались переживания российского общества по поводу реституции, то есть возврата бывшим владельцам тех самых «перемещенных ценностей». Нет, и все тут. И никакого Дюрера из собрания бременского Кунстхалле в Музее архитектуры тоже нет. То есть все это есть для крошечной группы хранителей и для их начальников. Но для всех остальных не существует в природе.

Советская власть приказала долго жить, «перемещенные ценности» перестали быть тайной за семью печатями, золото Шлимана выставлено в ГМИИ. Музеи пустились в выставочную гонку, все чаще отправляя свои шедевры в долгосрочные командировки. Апофеозом может считаться недавняя выставка “Russia!” в том же Музее Гуггенхайма в Нью-Йорке. Туда отправилось столько хрестоматийных шедевров русского искусства, что не одному и не двум людям одновременно пришла в голову тревожная мысль: «А вдруг что случится?.. Так вот и останешься без Дионисия, Кипренского, Брюллова». Разумеется, все перемещения музейных фондов, в том числе и для участия в зарубежных выставках, происходят под строгим контролем государства в лице Федерального агентства по культуре и кинематографии. И все же… Этот сундук с сокровищами стал какой-то слишком самостоятельный: крышка у него как будто все время распахнута, всякий может покопаться. А тут оказывается, что уже вовсю копаются. Пора закручивать гайки: выставки сократить, внешний контроль усилить.

Прозрачный музей

Выставочная суета — вот, оказывается, корень зла. Заместитель начальника Федеральной службы по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия (Росохранкультуры) Анатолий Вилков публично заявил в связи с произошедшим в Эрмитаже, что одна из причин произошедшего — «перекос в деятельности музеев», которые слишком «увлеклись» выставками. О сокращении выставочной деятельности Эрмитажа заявил и Михаил Пиотровский. То есть меньше надо показывать, больше прятать.

Только это не спасет от бед, из-за которых сейчас разгорелись страсти. Не спасет и усиление внешнего контура охраны, не спасут и государственные комиссии, наделенные самыми высокими полномочиями. Святое убеждение, что для сохранности экспонат нужно поглубже закопать, пришло из советской древности, из времен крепких замков, решеток на окнах спецхранов.

Спасет, как ни странно, открытость фондов, не буквальная, а информационная. Полная и честная публикация фондов должна стать нормой и оружием в борьбе за их, фондов, сохранность. Взять хотя бы нынешний скандал: почему антиквары выглядели такими невинными? Потому что они и знать не могли, что вещи-то украдены из самого Эрмитажа. Особенно фальшивое яйцо Фаберже и фигурки лягушки, носорога, медведя и обезьяны «под Фаберже», которые фигурируют в том самом эрмитажном списке. Это же не «Мадонна Бенуа» Леонардо. Был бы каталог, в который можно заглянуть, приобретая произведение искусства с темной историей происхождения, никто бы не смог сказать, что купил, ни о чем таком не подозревая. Публикации, и только они, помогают идентифицировать давно пропавшие и вдруг всплывшие на каком-нибудь аукционе или выставке произведения.

Сегодня идея «прозрачности» фондов не слишком популярна и среди музейщиков. Музейное сообщество в основном консервативно и зачастую заражено профессиональным заболеванием — синдромом «не покажу!». Многие студенты-искусствоведы и специалисты профильных НИИ знают, что посмотреть что-то интересующее тебя в запасниках музея практически невозможно. Потому как у хранителей от долгого общения с вещами вырабатывается по отношению к ним чувство собственничества, не в криминальном, но в концептуальном смысле. И это часто становится препятствием для введения произведений искусства и документов в научный оборот.

У государства тоже могут быть возражения по поводу «прозрачности» фондов. Слишком много возникнет проблем, например, с теми же «перемещенными ценностями», которые, несмотря на некоторое продвижение в процессе реституции, по-прежнему существуют в наших собраниях. Бременская коллекция, которую с большой чиновничьей помпой передали ее первоначальным владельцам, — мелочь на фоне массы вещей, которые у нас еще остались. На самом деле и здесь только открыть, признать наличие и опубликовать является единственно возможным выходом. Если люди получают возможность видеть коллекции, в том числе «перемещенные», то сакраментальный вопрос «отдать — не отдать?» теряет остроту. Юридически произведения могут принадлежать одному государству и подолгу гостить в другом. Так что и с этой точки зрения прятать музейные ценности, ужесточая контроль за хранителями, — не выход, а усугубление проблемы.

Пыль вместо Дюрера

Происходящее на наших глазах первое крупное за постсоветское время столкновение государства и музеев показало следующее. Музеи от государства хотят денег и самостоятельности — самостоятельности относительной, поскольку отделение от государства им может привидеться лишь в страшном сне. Государство от музеев хочет полного подчинения — а главное, наглядной демонстрации этого подчинения, чтоб ни у кого и сомнения не возникло, кто тут начальник. «Это — мое», — заявляет оно с помощью нынешнего скандала устами Министерства культуры и всех его подразделений. Не исключено, что теперь множество сил будет брошено на то, чтобы доказывать свою власть над культурным хозяйством по каждому конкретному поводу: выставочные планы будут корректироваться, списки запрещенных к вывозу предметов расширяться, кадровая политика — приобретать самый причудливый характер. Лишнее подтверждение этому — организация комиссии именно по ревизии ценностей. Не ревизию, то есть по сути вселенский шмон, надо устраивать, а помогать основной работе музейщиков — каталогизации. У Федерального агентства по культуре в планах стоит составление единого каталога всех российских музейных фондов, но работа над ним, по предварительным подсчетам, займет никак не менее десяти лет.

Но если не упускать из вида сверхзадачу, а именно сохранность и благополучие культурных ценностей, то думать сейчас следует о другом. О том, как правильно выстроить отношения с теми, кто непосредственно работает с этими ценностями, и обеспечить им возможность работать с ними на современном уровне, который подразумевает введение вещей в широкий научный и просветительский оборот. В том числе и вещей со сложной военной биографией. Иначе в один прекрасный момент уже на месте не серебряной пудреницы, а надежно, казалось бы, упрятанного в подвалы Дюрера обнаружится лишь пригоршня пыли.