Моцарт, пеши исчо!

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
11 сентября 2006, 00:00

Главное событие музыкального года, фестиваль в Зальцбурге, посвящённый 250-летию Моцарта, получилось никак не безупречным

За предыдущие поездки на Зальцбургский фестиваль я привык ожидать от тамошнего оперного спектакля более или менее определённого вписывания в одну тенденцию — и чёткого следования второй.

Первая из них — подчёркнутая современность постановки. Классическая опера, ставшая предметом такого опуса, рассматривается как повод для экзистенциалистских и садомазохистских вариаций на какую-либо достойную тему: про Эроса, там, или про Танатоса. В идеале «современная курсивом» постановка состоит из нескольких элементов. Предельно условные, если не абстрактные декорации. Максимально возможное количество не предусмотренных партитурой персонажей; особо приветствуется вывод на сцену косяков не-людей: грибы, собаки, привидения, страсти и проч. Хорошо одеть персонажей бомжами и (или) эсэсовцами, но допускается и простецкий унисекс; в любом случае — как можно больше полной или хотя бы частичной наготы. И побольше секса — с политкорректной долей секса однополого. Текст либретто, мешающий подобным образом развлекаться, можно и поменять, но обычно не меняют: творить на сцене нечто, зримо противоречащее поющимся с неё же словам, считается как бы ещё «прикольнее» — пардон, современнее.

Попадались, конечно, и спектакли, где всего этого не было или почти не было (например, строгий и монументальный «Тристан» в 2000 году), но они воспринимались мейнстримной критикой как досадные неудачи постановщиков, а обскурантами вроде меня как приятный сюрприз. Современная в указанном смысле постановка может оказаться и хороша («Король Артур» Юргена Флимма в 2004 году или «Милосердие Тита», о котором речь дальше), но чаще режиссёрские кунштюки сильно портят впечатление.

Однако раздражение от современной рутины всегда покрывалось (на мой-то вкус, и с избытком) радостью от другого неизменного свойства зальцбургских спектаклей: великолепное исполнение, прежде всего поразительно удачный кастинг. Не все роли — даже не все главные роли — исполнялись звёздами, но мне не попадалось случая, чтобы певец, пусть и совсем малоизвестный, спел свою партию посредственно. Вообще, если претензии к музыкальной стороне спектаклей и бывали, то обычно по деталям второго порядка.

Побывав на шести, а считая концертное исполнение «Идоменея», и на семи операх юбилейного фестиваля нынешнего года, могу констатировать: с первой из отмеченных тенденций мало что изменилось, но вторая дала серьёзнейшую трещину.

Певцы и дирижёры

 pic_text1 Фото — AP
Фото — AP

Строго говоря, судить об успехе или неуспехе всего фестиваля-06 я не имею права. Я видел далеко не всю его программу — и даже не всю музыкальную, и даже не всю оперную программу — и, что ещё хуже, я не видел постановки, объявленной гвоздём фестиваля, новой «Свадьбы Фигаро». С другой стороны, полагаю, что именно таких, не всеохватных зрителей Зальцбурга пока заметное большинство (пока — потому что до конца года обещано выпустить на DVD записи всех фестивальных спектаклей), а потому и их — наше — мнение имеет некоторый смысл. Так что, со всеми подобающими оговорками о неполноте впечатления, всё-таки скажу: фирменное качество зальцбургских исполнений стало давать пренеприятные сбои.

По-видимому, отчасти это стало неизбежным следствием программы. Центром фестиваля был сделан, как известно, проект «Моцарт-22» — постановка всех сочинений для сцены, написанных юбиляром. Набрать исполнителей подобающего класса для двадцати двух почти одновременно идущих спектаклей есть задача небывало сложная — и зальцбургская команда её, по-моему, не решила. Да вот, например: слушал я, повторю, семь моцартовских опер — стало быть, имел основания надеяться услышать не меньше семи хороших моцартовских теноров. А услышал двоих: великолепный Тит Михаэля Шаде и замечательный Идоменей Рамона Варгаса (в спектакле). Ну ладно, трёх с половиной: очень неплохи были и оба английских тенора в «Мнимой садовнице» (‘La finta giardiniera’), лирический и комический — сочтём ещё за полтора. Но Феррандо, дон Оттавио и Тамино просто огорчили. Поймите меня правильно: они пели не плохо, в рядовом спектакле среднего театра все они выглядели бы более чем достойно, но тусклый Тамино на зальцбургской сцене воистину вселяет уныние (а ведь Пол Гроувсочень известный певец; и с чего это он так скис?).

Далее, поставить все двадцать два спектакля за один сезон немыслимо физически. Поэтому многие оперы шли в постановках нескольких прошлых лет. А с исполнителями как быть? Тот же Шаде в премьерах идущих на этом фестивале постановок пел и дона Оттавио, и Тамино, и, кажется, что-то ещё — и пел, можно не сомневаться, превосходно — что же ему теперь, разорваться? Каждый день петь, а иногда и на двух площадках сразу?

 pic_text2 Фото — AP
Фото — AP

Но самым большим разочарованием оказался всё-таки дирижёр — Дэниел Хардинг, которого мне, за грехи мои, довелось увидеть за пультом в «Дон Жуане». В первых же, буквально в самых первых тактах увертюры он заявил уровень своего понимания текста — и до самого конца именно на нём и продержался, и уровень это был угнетающий. Я там же, на первых тактах, мысленно извинился перед нашим Курентзисом. Уж так я его бранил за данного летом в Москве «Дон Жуана»! А ведь наш человек навёл полный сумбур только к середине увертюры. Хардинг же, руководя оркестром, несопоставимо более качественным, устроил невнятицу прямо на первой минуте. Сказать, что под его руководством ни один инструмент оркестра не произнёс внятно ни одной фразы, возможно, и было бы преувеличением, но не слишком смелым. Деликатнейший Алексей Парин счёл возможным написать в рецензии, что Хардинг отыграл «Дон Жуана» в полруки. Слава тебе Господи, что я не видал, как он машет в полную руку, — мне бы живым не уйти.

(Этого «Дон Жуана» готовил и до прошлого года им дирижировал Николаус Арнонкур. Возможно, под палочкой знатного аутентиста имели смысл несколько «бросающихся в уши» изменений в ариях донны Эльвиры, дона Оттавио и ещё в двух-трёх местах — чем чёрт не шутит, может, маэстро и впрямь раскопал какие-то неизвестные варианты в рукописях. Под палочкой же его замысловатого преемника эти новшества выглядели просто-таки детскими неожиданностями.)

Нет, на фестивале были превосходные дирижёры. В этот раз почему-то масса англичан: сэр Роджер Норрингтон («Идоменей»), Айвор Болтон («Мнимая садовница»), сэр Джон Элиот Гардинер и сэр Саймон Рэттл (концерты) — были на диво хороши, что, увы, никак не искупает провала их юного соотечественника Хардинга — которому, между прочим, доверили дирижировать ещё и финальным гала-концертом. Равным образом нам показали немало замечательных певцов, в том числе и во второстепенных партиях (например, Электра в «Идоменее» — красавица Анья Хартерос, женщина с фигурой и осанкой, как у молодой Плисецкой, и голосом неимоверной красоты и силы, как у Биргит Нильсон; в том же спектакле отменно спела Илию молодая екатеринбурженка Екатерина Сюрина), но это не оправдание вялого и бесцветного пения в иных главных ролях. В таком празднике не должно было быть таких дыр. Раз они были, праздник не получился.

Постановщики и спектакли

 pic_text3 Фото — AP
Фото — AP

С «Волшебной флейты», премьеры этого года, начались и мои фестивальные впечатления, и мои разочарования. Постановку (режиссёр — Пьер Оди, художник — Карел Аппель) критика довольно дружно понесла по кочкам за простоватость и банальность. В толк не возьму, чего им надобно — такого же постыдного балагана, что ли, как в недавнем спектакле Грэма Вика на сцене Большого, где Зарастро — то ли пародия на Брежнева, то ли криминальный капо? На мой вкус, зальцбургская постановка как раз совсем не плоха: милая и в меру изобретательная сказка. Прямо передо мной в зале сидел мальчонка лет шести, так ему всё время было очень интересно, а пару раз и очень страшно — он перелезал на колени к сидящей рядом маме. Повесь постановщики на моцартовский зингшпиль Размышления Современного Художника о Любви и Смерти, он бы заснул; напусти они полную сцену мафиози, он бы заскулил, — и в обоих случаях был бы совершенно прав. Что эта постановка не была шедевром, правда, но не с постановкой там было плохо.

Плохо было с пением. Полбеды, что дирижёр (сам Рикардо Мути!) в обеих ариях Царицы ночи (знаменитая Диана Дамрау!) в фиоритурах притормаживал, чтобы певица успела взять все ноты, а она всё равно не успевала. Беда в том, что все, кроме чудесного Зарастро (Рене Папе), Дамрау в спокойных частях партии и, пожалуй, Оратора (Франц Грундхебер), пели откровенным вторым сортом, — чего, повторяю, прежде в Зальцбурге не бывало. Праздника не случилось.

«Дон Жуаном» мои фестивальные впечатления заканчивались. Это знаменитый спектакль. Его премьера на фестивале 2002 года произвела фурор (и, между прочим, вывела в мегазвёзды Анну Нетребко, которая спела тогда донну Анну). Постановка режиссёра Мартина Кушея — идеальный пример современной рутины. И невесть что обозначающие вписанные друг в друга белые вращающиеся конструкции; и чёртова пропасть фигуранток в нижнем белье, ни в каком падеже в либретто не предусмотренных; и непременный минет, которым Церлина утешает побитого Мазетто, — всё как по писаному. Разумеется, постановка имеет и ощутимые достоинства. Она красива. В ней, наряду с вполне бессмысленными мизансценами (Кушей два или три раза повторяет один и тот же загадочный трюк: во время большого ансамбля выстраивает певцов по авансцене и убирает на ней свет; зрелище выходит не загадочное, а дурацкое), встречаются и довольно удачные. Например, Командор в финале появляется так: девицы в бикини (кого они изображают, чёрт их знает — не иначе, воплощение греховных помыслов) сначала сгущаются в центре сцены, потом вдруг рассасываются по сторонам — ан Командор в смокинге уже за столом сидит. Право же, эффектно. Но главное достоинство постановки в том, что она идеально сшита на исполнителя главной роли, Томаса Хэмпсона, она вся выстроена так, чтобы он мог проявить себя в полном блеске. Ему есть что проявлять: великолепный певец, он и отличный актёр, да к тому же с превосходными внешними данными — словом, как раз такой исполнитель, имея которого, можно без опаски ставить «Дон Жуана». Не случись в тот вечер (30 августа, последний «Дон Жуан» фестиваля) беды, я бы простил этой постановке много чего — за непрерывный и неистощимо изобретательный акцент на высоком, широкоплечем, длинноногом и длинноруком, чудесно двигающемся, опасном и победительном Дон Жуане. Может, и всё бы простил — кроме одного. Вы, небось, вслед за Моцартом думаете, что Дон Жуана в финале утаскивают в ад? Ничуть не бывало. По Кушею, его закалывает Лепорелло — той самой сабелькой, которой он в начале заколол Командора и которая в течение всего спектакля не убиралась со сцены, попадая в руки то одного, то другого персонажа. Эта идиотская ересь обессмысливает всю оперу? А наплевать — зато прикольно. Новое прочтение. Согласитесь, этого простить нельзя.

 pic_text4 Фото — AP
Фото — AP

Но в тот вечер о прощении речи не зашло: случилась беда. То ли Хэмпсон заболел, то ли что, но он практически не пел. Играл отменно — и не пел. То, что вылетало из его губ, не всегда тянуло и на речитатив. Во время серенады мне даже подумалось, что такое пение уместнее было бы на бардовском фестивале. Это я, конечно, с досады перегнул, но в ансамблях Хэмпсона было слышно очень плохо. Так мне довелось услышать «Дон Жуана» практически без Дон Жуана — опера, естественно, рассыпалась. Праздника не случилось вовсе.

Кстати, там же, на «Дон Жуане», заинтересовал меня вопрос: какого чёрта эти современные постановщики особенно сгущают свой креатив в точности там, где в нём уж совсем нет нужды? Вот, скажем, сцена на кладбище — где Дон Жуан заставляет Лепорелло передать статуе Командора приглашение на ужин и та кивает головой. Больше ста лет знатоки благодарно вспоминают, как это выглядело в великой постановке Малера-Роллера: ни единого движения, кроме инфернального кивка. И понятно, почему: сцена идёт всего минуты три, она не может никого утомить и сама по себе — как она написана Моцартом и да Понте — завораживает; постановщик, отойди в тень и дай послушать. Но не таков наш Кушей. Статуи у него нет, вместо неё огромное фото лица Командора. На сцене, помимо господина и слуги, множество фигур в чёрных накидках (из программки можно узнать, что это — сёстры Прозерпины, числом двадцать одна), стоящих к нам спиной. Потом накидки спадают, и фигуры оказываются дамами в бикини. Потом они поворачиваются к нам, и мы понимаем, что дамы это чрезвычайно пожилые — дряблость животов и бёдер не подрисованная, а натуральная. Лица их выбелены, рты и подбородки вымазаны красным. Поскольку статуи нет, то нет и кивка — разве что Моцарт, вертясь в гробу, мотает головой. Зачем всё это? Зачем столько дурной сутолоки именно здесь? У меня нет ответа. Напрашивающийся ответ (креатив надо накручивать, а где легче накрутить банальные ассоциации, как не там, где в опере и без того наибольшее богатство впечатлений?) не годится, поскольку из него следовало бы, что Кушей, например, есть попросту самовлюблённый дурак. Но Кушей, конечно, никоим образом не дурак. Уже хотя бы потому, что внёс прекрасный вклад в праздник, который на этом фестивале всё-таки случился.

 pic_text5 Фото — AP
Фото — AP

Праздник случился на «Милосердии Тита». Это феноменальный спектакль. Прежде всего, это было феноменальное исполнение. Руководитель постановки, Арнонкур, последними тремя представлениями, сославшись на усталость, не дирижировал, но и заменивший его Кристофер Моулдс провёл спектакль безукоризненно. Что до певцов, то придётся, как это ни бессмысленно, нанизывать восторженные эпитеты. Великолепного Тита, Михаэля Шаде, я уже поминал. Такого уровня пение и такого уровня игра сочетаются нечасто — примеров, виденных мною вживе, набралось бы от силы два-три. Поразительная Доротея Рёшман — Вителлия: исключительной красоты и виртуозности вокал и настоящий, не ярмарочный трагизм. Из ряда вон хороши были и все трое исполнителей меньших партий. Но звездой спектакля, на мой взгляд, стала Веселина Казарова в роли Секста. По чести говоря, мы видели великую оперную певицу — в абсолютно достойном окружении. Да что там долго восклицать — запись на DVD издана, она вроде бы продаётся уже и у нас. Такого чуда — такого, извините, катарсиса, какой мы пережили в зале, запись не повторит, но некое о нём представление, надеюсь, даст.

Наименее адекватно, как ни странно, запись покажет работу постановщика, того же самого Кушея: сильный козырь постановки — виртуозное использование всего зеркала огромной сцены как в ширину, так и в высоту — в телеэкран помещается плохо. Но у постановки немало и других козырей: в меру динамичные и нескучно статуарные мизансцены, чёткие, психологически убедительные образы героев (при том, что либретто, исходящее от Метастазио, на нынешний вкус всё-таки очень ходульно). Словом, может, когда захочет. Есть там, как же без того, и образчик креатива: прозрачный намёк в финале на массовую приверженность подданных Тита к детоядению. Но впечатления и он совсем не испортил.

Вот, в сущности, и рецепт, как сделать самую что ни на есть современную постановку вполне, вполне удобоваримой. Набери хороших певцов, найди хорошего дирижёра, пусть оперу хорошо споют — и любой креатив (не считая совсем уж злокачественных глупостей вроде закалывания Дон Жуана), в общем, проскочит. Раньше в Зальцбурге это умели — теперь стали разучиваться.

Опасность велика

В одном из фестивальных буклетов я нашёл воспроизводимый здесь портрет, которого прежде не встречал. Портрет атрибутирован не окончательно, но мне как-то сразу поверилось, что он настоящий, а расхожие представления о Моцарте (юный баловень небес, чудесная лёгкость и проч.), напротив, ещё фальшивее, чем казалось. Усталому нездоровому человеку на этом портрете тридцать четыре года. Он старше своих лет, и легко ему не даётся ничто.

6

Мы плохо знаем Моцарта — и какая же радость узнавать его лучше. Стыдно сознаться, но для меня открытием оказались на этот раз его оперы seria, «Идоменей» и «Тит»; это целый материк гениальной музыки. И ведь вроде слушал что-то раньше — да, видно, не слышал. Похоже, глаза мне открыл данный в концертном исполнении «Идоменей» в версии Рихарда Штрауса — он стал настоящим потрясением. (В скобках замечу: может, вообще стоит ездить в Зальцбург не на спектакли, а на концерты? Все, до которых дошли руки и в этот, и в предыдущие разы, были высочайшего качества.) Штраус изменил сравнительно немногое: он увеличил состав оркестра, слегка усложнив оркестровку, но главное — он переписал речитативы. В его версии они идут в сопровождении полного оркестра и насыщены мелодическими цитатами, взятыми из арий, — в сущности, осторожно применена вагнерианская, или, если угодно, позднеромантическая техника лейтмотивов. Результат получился потрясающий: трёхчасовой непрерывный музыкальный поток, захватывающий с первых тактов увертюры и не отпускающий до финальных хоров. И это не было «новым прочтением» в смысле зачёркивающего классику креатива. Буквально на следующий день я слушал «Идоменея» в оригинальной версии — и ясно понимал, как слышанное мной накануне открывает передо мной изящную и строгую простоту моцартовского шедевра. Так что прекрасно, что был юбилейный фестиваль и что на нём звучало много, очень много Моцарта.

Но хорошо и то, что этот фестиваль закончился, и особенно хорошо, что вместе с ним закончилось пятилетнее время правления художественного руководителя фестиваля, австрийского композитора Петера Ружички. К прежнему руководителю, авангардисту Жерару Мортье, была масса претензий, но планку музыкального качества при нём не сбивали — при Ружичке начали сбивать. И настоящего большого праздника из его проекта «Моцарт-22», кажется, не получилось.

 pic_text7 Фото — AP
Фото — AP

Теперь главный вопрос — как пойдут дела при следующем боссе, которым стал режиссёр Юрген Флимм, автор множества современных оперных постановок. Оснований для гадания пока немного. Известно, что Арнонкур больше не будет «стержневым» дирижёром фестиваля, а станет им Мути. Известно, что сама затея с «Моцартом-22» Флимму не нравилась (в одном интервью он сказал, что ему «было бы скучно» делать такой фестиваль). Известно вроде бы, что в фестивале-07 намечается гораздо меньше, чуть ли не всего пять, опер, включая нынешнюю «Свадьбу Фигаро», «Вольного стрелка» и «Онегина», — и я где-то читал, что оперная программа-де будет объединяться темой ночная сторона разума. Если последнее правда, то, боюсь, надежд на перемены к лучшему как-то совсем не много.

Машина, пять недель в году производящая музыкальные впечатления экстра-класса, уже даёт заметные сбои. Если не будет найдено принципиально новых удачных идей, она будет сбоить всё чаще. Бренд у Зальцбургского фестиваля чрезвычайно силён, и какое-то время по инерции к нему будет приковано внимание и артистов, и публики, но инерция не вечна, и — конкурентов-то пруд пруди! — фестиваль на родине Моцарта постепенно уйдёт в тень. Если всё пойдёт именно так, это будет огромная потеря.

Повторю, Моцарта мы знаем мало и плохо — да и не его одного. Нужно больше Моцарта, нужен, если хотите, новый Моцарт. Только новизна-то нужна не игривых кунштюков, а хорошо — и именно поэтому неизбежно ново — исполняемой музыки. Какому бы святому свечку поставить?