Крайне умеренный «Парфюмер»

25 сентября 2006, 00:00

Экранизировать «Парфюмера», 1985 года дьявольски искусный мировой бестселлер Патрика Зюскинда, самый издаваемый в мире (15 млн суммарного тиража, перевод на четыре десятка языков, включая латынь) немецкий роман после «На Западном фронте без перемен» Ремарка, — это, безусловно, был «челлендж» («вызов» — в бледноватом русском эквиваленте).

Монстры режиссуры, желавшие вызов принять, выстраивались в очередь: Мартин Скорсезе, Тим Бертон, Жан-Пьер Жене… Но капризный Зюскинд отказывался продавать киноправа, мечтая исключительно о Стэнли Кубрике, и, лишь когда мэтр преставился, после некоторого раздумья уступил их своему приятелю-продюсеру Бернду Айхингеру. Тот привлек модного компатриота Тома Тиквера, прославленного в 98-м своим «Беги, Лола, беги» — эталонным синтезом арт-хауса, триллера и молодежной мелодрамы. Тиквер, взявши на главную роль небесталанного и малоизвестного Бена Уишоу, а на неглавные, на минуточку, Дастина Хоффмана с Аланом Рикманом, «Парфюмера» бодро экранизировал. И получилось то, что получилось. И с большим пафосом вышло в мировой (российский в том числе) прокат.

То есть нет, все могло быть много, много хуже. «Парфюмер» — вещь для перевода на киноязык объективно малопригодная. Главный нарративный его фокус не в том, что это хитрый триллер или умная притча, а в том, что это роман про запах (он в оригинале и называется-то «Аромат»). Зюскинду удалось ни много ни мало вербализировать обоняние. И тому, кто попытался бы, в свою очередь, обоняние визуализировать, литературная основа подспорьем бы не была — трюк пришлось бы повторять заново, а тут со всякого сойдет семь потов, будь он хоть Бертон, хоть Кубрик.

Тиквер, однако, потеть не стал. В помощь себе он привлек новые технические возможности (благо бюджет в полсотни миллионов евро дозволяет), а историю расписал почти в один по Зюскинду: кино «Парфюмер» — удивительно буквальная экранизация, за вычетом одной маленькой, но важной детали… но про это после. А так все в точности соответствует роману.

Вот Жан-Батист Гренуй, человек без собственного запаха, но с гениальным нюхом, чудом выживает — под рыночным прилавком, где оставила умирать новорожденного мать-торговка, в детском приюте, в аду дубильных мастерских. Вот осознает свой дар — ощущать и проницать любые запахи до недоступной прочим смертным глубины. Вот случайно убивает девушку, ароматом которой восхищен. Вот поступает в подмастерья к парфюмеру мэтру Бальдини (Хоффман) и, уже одержимый идеей научиться отнимать аромат у всего сущего, меняет свой талант на знания. Вот отправляется в парфюмерную Мекку, город Грасс. Вот принимается синтезировать свои духи универсальной любви, для каждого из тринадцати компонентов которых нужно отнять жизнь одной девственницы. Вот гонится за последней, тринадцатой — дочерью торговца Риши (Рикман). Вот убивает и ее, завершает свой труд и немедля попадает в тюрьму. Вот всходит на эшафот и, сбрызнув себя самодельным парфюмом, меняет собственную казнь на оргию впавшей в любовное безумие толпы. Вот возвращается в Париж, выливает на себя весь флакончик и гибнет, разорванный сбродом того же нищего квартала, где когда-то явился на свет…

Снято все это мастеровито. Операторская работа достойна. Цветовые акценты грамотно расставлены. Монтаж — плотен и «клипов». Густой натурализм зачина изящно оборачивается барочной роскошью середины и измывательским постмодернизмом финала. Прихотливая картинка худо-бедно сходит за визуальную метафору запаха… То есть нет — не бедно, как раз дорого: каждый евро на экране виден. И очень быстро «Парфюмер» Тиквера перестает восприниматься как кино, а начинает восприниматься как гламурный клип, глянцевый рекламный ролик, иллюстративное видео, призванное пересказать и отпиарить роман Зюскинда максимально близко к букве — и без малейшего прикосновения к духу. А окончательная подмена, расставляющая все по местам, происходит в финале.

У Зюскинда внутренняя пустота, заставившая Гренуя покончить с собой, происходила от того, что он сделал все, что хотел, достиг высшей власти, дошел до края. У Тиквера — от того, что осознал, как потерял самое главное, избрав путь реализации таланта через преступление и лишившись простых радостей любви.

У Зюскинда, соответственно, получалась лукавая и злая притча о саморазрушительности идеологии Века Просвещения, читай — не сдерживаемого моральными ограничителями человечьего рацио; об эгоизме творчества, обреченного отбирать у жизни — и тем обескровливать, убивать ее (так что гений, по Зюскинду, не просто совместен со злодейством, но ему невольно тождествен); наконец, о слабости человека вообще — уж больно легко это сложное существо поддается манипулированию простыми средствами, и нескольких капель Гренуева парфюма достаточно, чтобы превратить обозленное гражданское общество в покорную животную толпу… У Тиквера вышла нормативная драма вполне голливудского пошиба.

И вот то, что кино, снятое пусть для масс, но в пику Голливуду, кроится по голливудским в худшем смысле лекалам, а умная и провокационная книга по пути к экрану должна избавиться что от провокационности, что от ума, — вот это печалит по-настоящему.