Рай для министров

Всеволод Бродский
6 ноября 2006, 00:00

Фильм Иоселиани доказывает, что политика — это ерунда и смешно заниматься ею всерьез

Отар Иоселиани — последний, пожалуй, из активно действующих по сей день классиков отечественного кинематографа. В СССР ему почти не позволяли работать — так что, сняв за десять лет всего лишь три полнометражных игровых фильма, он уехал во Францию, быстро превратившись в европейскую звезду. Сделать это ему было легко — в фильмах Иоселиани, при всей их демонстративной ориентации на частную жизнь, на подробное изображение быта, действие на самом деле происходит в некоем условном мире, дополнительном измерении, разглядеть которое с равным успехом можно и из Грузии, и из Франции, и, наверное, даже из Новой Зеландии.

В новой картине Иоселиани «Сады осенью», только что вышедшей в российский прокат, режиссер, пожалуй, впервые касается социальной темы. Главный герой — Венсан, министр не вполне понятно чего, — под давлением народных масс, протестующих по некоему тоже непроясненному поводу, подает в отставку, покидает официальную резиденцию и возвращается в реальную жизнь. Его квартира захвачена бездомными африканскими иммигрантами; его друзья, насколько можно понять, сидят на тех же стульях того же кафе, допивая бутылку, начатую, судя по всему, много лет назад. Бывший министр шляется по улочкам, напивается со всеми желающими, в буквальном смысле стоит на голове, навещает добросердечных подруг-проституток, налаживает контакт со странноватой матерью (в исполнении великого Мишеля Пикколи); в конце концов он вводит в этот новый, вечно существующий, неизменяемый мир своего преемника на министерском посту, тоже потерпевшего политический крах.

В принципе социальную тематику можно разглядеть и в «Листопаде», классическом фильме Иоселиани 1966 года: главный герой там пытался победить некачественных винопроизводителей, стремящихся любой ценой выполнить план. Какой-нибудь Гельман-старший сделал бы из этого сюжета новое «Заседание парткома»; для Иоселиани же борьба наивного юноши с бюрократами стала лишь поводом для очередного воссоздания видного лишь ему одному мира — предельно реального и все же отчетливо смещенного в какую-то идеальную плоскость. То же относится и к «Садам осенью» — какая нам разница, чем управлял Венсан, сельским хозяйством или атомной промышленностью; нам демонстрируют подлинный рай для отставных министров, полный грешных, выпивающих ангелов, и этого более чем достаточно. Иоселиани, снимающий фильмы практически без бюджета и без сюжета, с необязательными диалогами и непрофессиональными актерами, — возможно, единственный подлинный демиург современного кино, последний создатель достоверных миров на пленке; с «Экспертом» он поговорил о политике и о соотношении кинематографа с едой.

Прекрасная правда

— В ваших фильмах описывается самостоятельная вселенная, которая живет по своим правилам и законам. Вы специально создаете параллельный мир, который выглядит гораздо полноценнее реального?

— В нашем совершенно сошедшем с ума мире люди живут неизвестно по каким законам. Так что нет никакого греха в том, чтобы придумать им правила поведения, этику, дать им какую-то возможность ощутить себя людьми. Вот если бы и в жизни можно было бы так сделать — чтоб не было больше хапуг, бандитов, чтоб не было этих ужасных сооружений, которые понастроили в Москве… Эти сооружения отражают образ мышления, безумное желание чем-то завладеть, чем-то выделиться. Это все преходяще, это все суета. Фильм, который мы сняли, именно о том, что все суета, все прах. Пока ты жив, пока ты что-то помнишь — не теряй время на ерунду. И особенно на управление государством. Потому что никто ничем не может управлять. Все, кто нами сегодня управляет, — это такие же смертные, как мы, только они берут на себя ответственность за наши судьбы, даже за судьбы целых народов, и ведут себя поэтому опрометчиво и безобразно. Наш фильм о том, как хорошо избавиться от всей этой ерунды, стать просто людьми, живущими на этом свете, понимающими конечность этого удивительного дара, который называется жизнь.

— То есть не стоит нам рассчитывать, что придет в какой-то момент подлинный лидер нации и вытащит страну в светлое будущее?

— Конечно, есть люди, которые чему-то искренне служат. Миттеран, например, был умница. Шеварднадзе был человеком, глубоко убежденным в том, что он чему-то служит, а не просто под себя гребет. Но сейчас, посмотрите, ни один приличный человек не хочет выдвигать свою кандидатуру на должность президента. То же самое происходит во Франции — ни один думающий, ответственный за свои поступки человек на эту должность не претендует. Ширак — идиот, полный идиот. Его нельзя не презирать, он просто дурак.

— Вы хотите сказать, что заниматься политикой вообще не надо?

— Мы сняли картину про людей, которые занимаются серьезными делами лениво, безответственно и как-то между прочим. Именно поэтому они все-таки, наверное, достойные люди. Серьезно заниматься политикой — это просто смешно. Наших героев выгоняют с работы — и вдруг выясняется, что все их приятели совершенно не изменились: это спокойные выпивохи, труженики, иногда — слегка жулики, но все же весьма хорошие люди. Эти люди просто живут — потому что жизнь конечна и об этом надо помнить. Как могут люди жить на этом свете, не думая о смерти? Я видел дачу Зурабова — это какой-то чистой воды кошмар. На хрена ему это нужно? Помните, когда к Воланду пришел человек, у которого было много золотых монет, и ему объявили, сколько ему осталось жить и в какой палате он умрет, — он вдруг заторопился. Когда они заторопятся, когда они поймут, что нужно чувствовать ответственность за свои поступки, за те беды, которые нас сегодня окружают? Вот примерно об этом всем и говорит наш фильм.

— У вас очень узнаваемая стилистика. Например, вы избегаете крупных планов. Почему, собственно?

— Я не люблю входить в интимный мир персонажа. Иначе я разрушу сам персонаж, вызову на первый план слишком живое существо. Понимаете, когда я читаю, например, «Гамлета», мне совершенно не нужно близко видеть чье-то лицо. Гамлет находится где-то там, на общем плане, его рассуждения мне важней, чем то, как у него будут блестеть глаза. Большая ошибка Козинцева, что в его «Гамлете» Смоктуновский снят все время на крупном плане. Вот и получилось, что перед нами Смоктуновский, с его личным, удивительным очарованием, — но не Гамлет. Это методологические ошибки. Вы можете себе представить крупный план Дон Кихота? Не то чтобы я специально изобретал такой подход. Я несколько раз ошибся — и понял, что этого делать нельзя.

— В «Листопаде» у вас был один крупный план главного героя.

— Да, но он при этом молчит! Это очень важно. Это совсем другой прием. Вторгаться в интимный мир личности, я думаю, неэтично.

— Есть для вас фильм, который вы можете назвать воплощением духа кино?

— Вы будете смеяться, но это фильмы Мельеса, с которых кино начиналось. Или же «Чудо в Милане» де Сика, или «И корабль плывет» Феллини. Или «Табачная дорога» - удивительный фильм Джона Форда — про разорившуюся семью, у которой хотят купить участок земли, а они готовы умереть, но с ним не расстаться. Все они разложившиеся, одичавшие люди: работы нет, урожая нет, — но какое у них достоинство! Или «Гражданин Кейн» — фильм о том, как человек нахапал, разбогател, прожил трудную жизнь, разочаровался, попытался создать из какой-то певички диву — не получилось, ничего не получилось. В конце концов у него остался дворец, полный скульптур, драгоценностей, ему уже не нужных. И последние его слова никто не может расшифровать — а мы, зрители, помним, что в детстве у него были санки, о которых он говорит перед смертью. Это желание — растратив свою жизнь, вернуться в детство, — это такая прекрасная правда о том, как мы живем на этом свете! Каждый из нас хотел бы это сделать, но не получается.

— Нет ли у вас ощущения, что в наше время из кино жизнь слегка уходит?

— Сейчас, к великому сожалению, кинематограф перестали рассматривать как серьезную духовную пищу. Люди все меньше ходят в кино, им это уже надоело — в результате усилий наших жуликов-коллег. Сегодня, на российской премьере нашего фильма, я отобрал у каких-то баб два ведра попкорна. Одну из них я спросил: а вы Стравинского тоже слушаете с попкорном? Она говорит: нет. Тогда я говорю: дайте сюда. И выкинул. И все равно ведь в кинозале пахнет попкорном. Люди смотрят на экран и едят. Нельзя смотреть мою картину жуя. Я вложил в нее и силы, и душу, и искренность, и какие-то мысли, которыми должен поделиться. Но они привыкли к кинематографу, в котором надо жевать. Что нам делать? Ничего. Если кинематограф стал приложением к попкорну, нашему делу хана. Ты почему себе не наливаешь?

— Я вас заслушался.

— Знаешь, ты не развешивай уши. Пей.