Между анти- и утопией

Александр Гаррос
13 ноября 2006, 00:00

Насколько век XIX с его прогрессистскими надеждами был веком утопическим, настолько XX век — век антиутопии. Три великие войны, Первая мировая, Вторая и холодная, шеренга революций, ядерная бомба, Освенцим и Большой Террор не оставили иллюзиям шанса на Западе.

Но на одной шестой части суши до недавнего времени все было иначе.

«Развитой социализм», декларировавший себя как осуществленную утопию, обреченную становиться все совершеннее и прекраснее, требовал от искусства проекций именно такого мифа. Так что коммунистических утопий сочинено было множество, и помимо халтурной «заказухи» в этих запасниках даже сейчас можно наскрести несколько если не маленьких шедевров, то произведений как минимум одаренных и искренних (в основном книг: отношения с фантастикой у советского кино складывались плохо).

Тут и «Люди как боги» Сергея Снегова — удивительная по-своему попытка скрестить повесть о светлом будущем с жанром космической оперы; и, конечно же, «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова — титанический эксперимент по созданию не только нового мира, но и нового человека, этот мир населяющего и наделенного принципиально другой психологией, эксперимент, обреченный на поражение, но все равно до странности приблизившийся к успеху; и «Полдень, XXII век» братьев Стругацких — своего рода официальное признание новыми лидерами социалистической фантастики ефремовского фиаско: достоверно придумать другого человека нельзя, а значит, «люди как боги» коммунистического завтра могут получиться живыми и убедительными, только если будут похожи на нас — на лучших из нас, самых честных, веселых, талантливых и совестливых…

Классической антиутопии в СССР быть, понятно, не могло: какая ж «экстраполяция негативных тенденций», когда в наличии одни позитивные? Так что «негативные тенденции» получали прописку в некоей вымышленной (капиталистической) державе или уж сразу на другой планете, а героем, не только наблюдающим-резонирующим, но и активно с ними борющимся, делался наш человек, правильный коммунар. Таковы и ефремовский «Час Быка», и стругацкие «Хищные вещи века» с «Обитаемым островом» — тексты, особенно восхитительные своей долгоиграющей злободневностью, хоть в газетную колонку нарезай: первый — такая едкая картинка «общества потребления», такой духless, какой ни Эллису, ни Минаеву и не снился, во втором нужно разве заменить вышки, ретранслирующие особое поле, подавляющее способность граждан к критическому анализу, на простые телевизионные…

Когда цензура отменилась (ну или перестала интересоваться столь малоэффективным на короткой дистанции пиар-инструментом, как беллетристика), а проект Светлого Будущего наглядно, с жертвами и разрушениями, схлопнулся, закономерно преставилась и классическая утопия: маятник качнулся — и в текущей реальности ловить стало нечего, в ней не обнаруживалось как раз пригодных к экстраполяции позитивных тенденций. На излете 80-х зато наделал шуму «Невозвращенец» Александра Кабакова, где герой так бесхитростно именовался экстраполятором, а картина всеобщего развала и гражданской войны гляделась на диво убедительной. Впрочем, у первой волны постсоветской антиутопии оказался короткий век: когда все и так идет вразнос, пусть и не по Кабакову, в настоящем, кому ж охота пугать себя будущим? Зато утопия вернулась — только с другой стороны; десантировалась на книжные лотки с территории «альтернативной истории». Гражданин коллапсирующей империи отчаянно нуждался в сублимации, и из мутной воды трэш-литературы 90-х (а другой для массового потребителя несколько лет кряду и не существовало) можно было выудить немало утешительно могучих и богатых Российских империй.

Но самое интересное началось совсем недавно, в «нулевые».

Вроде бы приостановился (а то и повернул вспять) процесс полураспада, в котором истлевали любые цепочки и связи — что вертикальные, что горизонтальные. Вроде бы начали затягиваться черные дыры, со свистом высасывавшие вещество жизни. Вроде бы эта жизнь начала становиться и спокойнее, и стабильнее (сколько там у нас сот миллиардов долларового балласта в трюмах стабфонда?), и богаче. Вроде бы и перспектива какая-никакая нарисовалась, и экономика потихоньку прирастает, и искусства кое-как процвели: кино не только снимают, но и окупают в прокате, книги не только издают — многие еще и читать можно… Но почему-то на фоне этого относительного благолепия в наиболее динамичном и независимом из дешифрующих и осмысляющих реальность искусств, в литературе, антиутопия сделалась жанром едва ли не номер раз.

«2008» Сергея Доренко и «2017» Ольги Славниковой; «Эвакуатор» и «ЖД» Дмитрия Быкова; «День опричника» Владимира Сорокина… Если не половина, то уж точно треть позиций в топе наиболее обсуждаемых романов пары последних лет — антиутопии в разных изводах. У Доренко в 2008-м Россия таки лопается по швам. У Сорокина она обваливается, политически и лингвистически, в иоанн-грозное прошлое, и порхают по стране красные «мерины» китайской сборки с прикрученными к бамперу собачьими головами, и несут «слово и дело государево», попутно крышуя транзит, опричные люди. У Славниковой костюмированная революция-буфф 2017-го оборачивается всамделишной смутой. У Быкова то сама реальность незаметно, но невыносимо распадается вместе со страной, то извечная карусель русской истории разваливается, не выдержав нескончаемой войны двух народов-оккупантов — «варягов» и «хазар». Да еще то Михаил Веллер нашлет на Москву все казни египетские в своей «Б. Вавилонской», то Захар Прилепин в «Саньке» выведет своих нацболообразных героев на обреченный и кровавый бунт. В общем, все пташки-канарейки среди родных осин поют не то что жалобно — угрожающе. Причем хором.

Можно, конечно, и тут изобрести успокоительную трактовку — и мне доводилось такие слышать. Например, что вся эта социальная эсхатология (сплошь и рядом рифмующаяся с эсхатологией вполне традиционной, катастрофической) — запоздалая реакция на хаос и безнадегу предыдущего десятилетия, явленный в искусстве отходняк. Но как-то все же логичнее предположить, что сочинители своим профессионально тонким нервом и чутким нюхом и впрямь улавливают некое потрескивающее в воздухе предгрозовое электричество. Чувствуют в «новой стабильности» некоторую иллюзорность и ненадежность, зыбкую ее, фантомную природу. Словно она — не то качественная, но бестелесная галлюцинация, не то пусть вещественная, но очень тонкая и хрупкая корочка, под евроремонтным глянцем которой жадно побулькивает трясина.

И в конце концов это эксклюзивное, специфически российское прозрение-предчувствие накладывается на ощущения общемировые (точнее, общезападные; уж в этом-то смысле мы вполне часть европейской цивилизации). Тот же Быков, помнится, комментируя свой «ЖД», говорил, что «круговая» история России имеет и свои преимущества: дескать, когда Запад со своей «линией» обломится и его кривая войдет в пике, мы так и будем себе уютно ковылять по кругу… но вот уж это скорее просто не лишенная изящества спекуляция. Не настолько мы герметичный и самодостаточный «малый мир», чтобы чувствовать себя отдельно от мира большого, охваченного ожиданием радикальных и, быть может, катастрофических перемен.