Его червонцы будут пахнуть ядом

Максим Соколов
28 ноября 2006, 00:00

История с тем, как был отравлен соратник Б. А. Березовского полковник А. В. Литвиненко, отличается большим количеством неясностей, причем неясностей в показаниях пострадавшей стороны — полковника и его соратников. Если отравление случилось 1 ноября, причем его признаки сказались уже спустя несколько часов — сам Литвиненко указывал, что он почувствовал себя плохо, но тут же взял меры, устроив промывание желудка, — неясно, что заставляло молчать о случившемся вплоть до 11 ноября. Все же банальное пищевое отравление, по поводу которого в самом деле не стоит поднимать шум, и небанальное непищевое, по поводу которого шум поднимать следует, и чем раньше, тем лучше, вряд ли требуют для различения целых десяти дней. Еще менее понятно, зачем было таить от Скотланд-Ярда название и местоположение суши-бара, где, согласно первоначальной версии, произошло отравление, — каковая таинственность и у полицейских вызвала недоумение. Дозированная выдача информации о том, как пострадавший провел 1 ноября, где был и с кем встречался, также представляется странной. В течение десяти дней сообщалось лишь о встрече полковника с итальянцем Скарамеллой (хорошо, что не Спарафучиле), сперва разоблачившим устроенную КГБ постановку ядерных мин в Неаполитанском заливе, а затем и убийство А. С. Политковской. На итальянца сначала и грешили, указуя, что, во-первых, он связан с патрушевским замом, а во-вторых, кому же еще. Скарамелла ударился в бега, после чего выяснилось — и лишь 21 ноября, — что за пару часов до встречи с ним Литвиненко пил чай с бывшим охранником Б. А. Березовского, а ныне, скорее всего, агентом ФСБ, и к тому же при чаепитии присутствовал еще некий Владимир, явно тоже агент. Агент не агент, но почему об этом надо было молчать три недели? Когда подсыпали яду, естественно попытаться вспомнить всех, с кем имел дело накануне отравления, и самому интересно, и следствию поможет, — здесь же необъяснимо выборочное воспоминание.

Тут можно возразить, что у отравленного могли быть проблемы с памятью, но вряд ли то же можно сказать о его соратниках — между тем проблемы и у них. Призванные свидетельствовать полковник КГБ Гордиевский и генерал КГБ Калугин объявляют, что ликвидация перебежчиков есть регулярная практика советских/русских спецслужб до сего дня, хотя их собственное бытие ставит это утверждение под вопрос — тем более что их грехи перед корпорацией посильнее, чем у Литвиненко. При этом сторонники версии о лубянском следе сопровождают свои рассуждения подробными экскурсами в историю спецслужбистских отравлений, где фигурируют и довоенная практика НКВД, и отравление банкира Кивелиди в 1995 г. (из чего следует, что и там была Лубянка замешана?), и — для ширины охвата — даже попытки ЦРУ отравить Фиделя Кастро. Но в этих экскурсах отсутствует самый точный — точнее не бывает — прототип нынешней истории. 18 февраля 1954 г. капитан КГБ Н. Е. Хохлов прибыл во Франкфурт-на-Майне, чтобы убить лидера НТС Г. С. Околовича, но у него совесть Господь пробудил, он открылся Околовичу и стал невозвращенцем (ср. сходное задание у Литвиненко в отношении Березовского). 15 сентября 1957 г. во Франкфурте он был отравлен подмешанным в коктейль радиоактивным таллием, три недели находился при смерти, но его удалось спасти. Именно эта абсолютная рифма не упоминается пропагандными органами соответствующей стороны. Притом что, во-первых, она лежит на поверхности и поминается во всех бестселлерах на эту тему вроде книги Д. Баррона «КГБ», и во-вторых, для человека, искренне верящего в лубянский след, такая рифма является ценным аргументом. В течение трех недель ни единым словом не упомянуть капитана Хохлова можно лишь от опасения, что обвинят в плагиате. Иначе объяснить трудно.

Наконец, полностью игнорируется цена вопроса. Ведь все спецслужбы, хотя и не отличаются сентиментальностью, довольно редко прибегают к мокрым делам за границей. Причина в том, что нельзя произвести ликвидацию, не оставив следов и тем самым не рискуя спалить агентуру. А она — достаточно ценный ресурс. Именно поэтому к крайним доводам прибегали, когда объект ликвидации имел некоторую значимость — «Поражу пастыря, и рассеются овцы». Ради того, чтобы рассеялись овцы, можно и агентом рискнуть. Между тем большую значимость А. В. Литвиненко имел лишь в собственных глазах. Из пушек не стреляют по воробьям не потому, что воробьев жалко, а потому, что зарядов жалко — они дорогостоящие и могут понадобиться для более важных целей.

Когда все эти «но» не побуждают ни к каким сомнениям, это начинает напоминать реакцию на показательные процессы 30-х гг., когда все несообразности тоже не бросались в глаза. Человеческая психика в разные эпохи и при разных социальных системах оказывается в общем-то одна и та же. Надо лишь громче и настойчивей долбить: «Вредили! Убивали!» — и массы поверят всему. Любые массы.

С соблазненных спрос невелик, претензии скорее к соблазнителям, поскольку желательно все же соблюдать какую-то меру. Но тут мы, чем дальше, тем больше, наблюдаем моральное безумие, причем сильно прогрессирующее. Ведущая русская деловая газета, молчаливо признавая, что несообразности есть и дело темное, в то же время указывает, что это не главное, а главное — что на такой режим с такими дурными качествами как же и не подумать: «Дело Гонгадзе развалило режим Кучмы не потому, что версия оппозиции об убийстве журналиста по приказу президента оказалась правдой. А потому, что правдой было все то остальное, что делало в глазах населения версию оппозиции правдоподобной». Все так. На русское правительство скорее, чем на финляндское, подумают всякую гадость. Но для того, чтобы подумали, нужно произвести некоторое действие. Голова Гонгадзе сама от тела не отделилась — ее отделили. Литвиненко сам яда не наелся — его накормили. Если неважно, что версия оппозиции насчет убийства Гонгадзе оказалась неправдой, то выходит, что неважно и кто голову от туловища отделил — важно, что режим Кучмы был плохой и понес заслуженную кару. Когда просвещеннейшая часть уже нашей оппозиции не считает вопрос об авторах смертоубийств особенно интересным — главное эффект-то какой! — авторы, судящие со своей колокольни, истолкуют это только так, что процесс хорошо пошел и надо продолжать.