Мы ее теряем

Иван Рубанов
11 декабря 2006, 00:00

Проблема ухудшения структуры запасов и падения коэффициента нефтеотдачи может быть решена с помощью прогрессивных методов добычи трудноизвлекаемой нефти. Для распространения этих методов необходимо внедрить финансовые и налоговые стимулы для использующих их нефтяников и усилить контроль за деятельностью добывающих компаний

Все 15 постсоветских лет отечественные нефтяные компании по большому счету проедали заделы СССР — текущее приращение извлекаемых запасов нефти оказывалось меньше объемов ее добычи (см. график 1). Даже резкий рост «благосостояния» нефтяников в последние годы не мог выправить ситуацию.

Одна из причин негативной тенденции — недостаток геологоразведочных работ и открытия новых месторождений — в прессе обсуждается постоянно. Куда реже упоминается другая, не менее значимая, тенденция к уменьшению проектного коэффициента извлечения нефти (КИН) — ключевого показателя, характеризующего процесс нефтедобычи (см. «КИН и другие страшные звери»). При освоении новых месторождений нашей страны все меньшая доля запасов нефти переходит из категории разведанных в извлекаемые — показатели воспроизводства запасов ухудшаются, все больше ценного сырья планируется навечно оставлять в земле.

Почему же рыночная экономика и высочайшие цены на энергоносители не заставляют нефтяников полнее использовать доставшиеся им ресурсы и бороться за каждый баррель нефти? Мы решили разобраться.

Все ниже и ниже

Проектный КИН падает в нашей стране уже несколько десятилетий: с 1960 года этот показатель снизился почти в полтора раза. Столь значительное сокращение эквивалентно потере ни много ни мало 15 млрд тонн нефтяных запасов. Чтобы понять масштаб этой цифры, достаточно отметить, что она приблизительно соответствует совокупному объему нефтедобычи за всю историю нашей нефтянки, или текущему объему российских извлекаемых запасов. Если же предположить, что с каждого добытого барреля страна получает 15 долларов чистого дохода, в денежном выражении потери составят более 1,5 трлн долларов.

В значительной степени негативный процесс предопределен не зависящими от нефтяников объективными факторами. Сначала, как правило, разрабатываются лучшие из открытых месторождений, по мере их выработки добывающие компании принимаются за все менее привлекательные и все более трудноизвлекаемые запасы. Соответственно, утверждаемые по ним проектные КИНы уменьшаются. Именно такая ситуация наблюдается у нас в стране (см. график 2 и график 3).

На этой грустной ноте можно было бы закончить, если бы не один важный момент. Негативной тенденции ухудшения структуры запасов и повышения доли трудноизвлекаемой нефти могут противодействовать технический прогресс и разработка новых методов нефтедобычи. И, как выясняется, не только может, но и успешно противодействует. Правда, не у нас.

А ты применяешь МУН?!

В последние десятилетия наряду с традиционными первичными и вторичными методами добычи нефти стали получать все более широкое распространение третичные методы, или так называемые методы увеличения нефтеотдачи (МУН, см. таблицу), которые могут использоваться после или одновременно с первичными и вторичными. Их применение обычно дает прекрасные результаты: объем извлекаемой на поверхность нефти (и, соответственно, конечный КИН) увеличивается в полтора и более раз по сравнению с традиционными способами добычи. Причем наибольший эффект они обеспечивают именно на «трудных» месторождениях.

Столь впечатляющие показатели и глобальное ухудшение структуры нефтяных запасов способствуют быстрому росту роли МУН в мировой добыче углеводородов — за последние полтора десятилетия объем извлекаемой с их помощью нефти возрос в 2,5 раза и достиг 3,5% от совокупной нефтедобычи. В развитых странах, там, где нефтяные месторождения разрабатываются очень давно, роль этих методов гораздо больше. В частности, в лидирующих по внедрению МУН США с помощью этих методов добывается около 13% всей нефти, а их применение уже можно назвать повсеместным. И названные показатели будут расти по мере старения месторождений. С помощью этих методов, как ожидается, удастся поднять среднюю проектную нефтеотдачу с 35 до 50%. Согласно данным зарубежных экспертов, благодаря МУН в категорию извлекаемой уже удалось перевести 65 млрд тонн нефти, что обеспечило рост мирового объема извлекаемых запасов на 40% (!).

Ну а как с этими прогрессивными методами обстоят дела в России? По рапортам нефтяных компаний — просто блестяще: в последние полтора десятилетия объемы добываемой с помощью МУН нефти вроде как многократно возросли, в результате чего Россия якобы обогнала по этому показателю признанного мирового лидера — США (см. график 4). Но как утверждают отраслевые эксперты, радужная картина ничего общего с действительностью не имеет. По их словам, к методам увеличения нефтеотдачи у нас относят все чаще применяемые технологические приемы интенсификации добычи, которые приводят к ускорению темпов отбора нефти, а вовсе не к ее более полному извлечению. Использование непосредственно МУН в последние 15 лет у нас было практически полностью свернуто — по сравнению с пиковыми значениями 1989 года объемы добытой с их помощью нефти снизились на порядок и сейчас в 20 раз меньше штатовского уровня (см. график 4, статью «Не все так плохо, не все так хорошо»). Косвенным подтверждением столь печальной картины является все тот же падающий проектный КИН.

Более того, ученые-геологи в один голос говорят о том, что вышеупомянутый рост применения методов интенсификации добычи, напротив, приведет к снижению нефтеотдачи. По словам отраслевых экспертов, нефтяные компании не скрывают, что сегодня зачастую попросту снимают «сливки» с подконтрольных им месторождений, мало заботясь о долгосрочных перспективах добычи и многострадальном КИНе.

В грубом приближении стратегия «снятия сливок» выглядит так: на месторождении закрывается значительное число скважин с малым дебитом и, соответственно, высокими операционными издержками на тонну добытой нефти; благодаря использованию разных технологических методов интенсификации добычи, в частности гидроразрыва пласта, дебит оставшихся скважин увеличивают. В результате добыча нефти растет, финансовые показатели, благодаря уменьшению средней себестоимости добычи, улучшаются, зато часть трудноизвлекаемой нефти оказывается загубленной.

Косвенными свидетельствами этого процесса, который особенно активно шел в 2000–2004 годах, стало сокращение фонда действующих скважин гораздо ниже запроектированных уровней и параллельное уменьшение себестоимости добытой нефти (см. график 5), а также быстрый рост среднего дебита скважин (см. график 6). Если не считать «Татнефть» и «Башнефть» с их преимущественно выработанными и трудноизвлекаемыми запасами, описанные процессы наблюдались во всех крупных компаниях, но с особой интенсивностью они шли в упомянутый период в ЮКОСе и «Сибнефти». Дебит скважин у этих компаний за пять лет вырос приблизительно вдвое, а себестоимость добычи оказалась на фантастически низком уровне, которым до этого могли похвастаться лишь страны Персидского залива.

По оценке отечественных ученых-геологов, процессы закрытия скважин и интенсификации добычи могут стоить стране 5–6 млрд тонн потерянных запасов. Объективности ради стоит заметить, что представители упомянутых нефтяных компаний убеждали нас в прямо противоположном — в том, что используемые ими методы на самом деле приведут к росту коэффициента нефтеотдачи и просто непонятны отставшим от жизни отечественным геологам (см. статью «Слишком много нефти»). Но за несколько лет мы так и не смогли получить четких доказательств (например, динамики показателей проектных и текущих КИНов) в пользу такого тезиса ни от самих нефтяников, ни от независимых экспертов или ученых.

Кто виноват

Отчасти недоиспользование МУН связано с субъективными факторами. Российские компании развращает сверхобеспеченность запасами (кстати, для вышеупомянутых «Татнефти» и «Башнефти» это как раз нехарактерно), которая позволяет им довольно беспечно относиться к ресурсной базе. К тому же нефтяные холдинги последние годы проходили стадию формирования, в ходе которого их владельцы больше заботились о краткосрочных целях вроде наращивания капитализации для выхода на зарубежные рынки или «выдаивания» активов для новых приобретений и экстенсивного роста.

Но полагать, что наши бизнесмены плохие и беспечные, а за рубежом — порядочные и рачительные, было бы слишком наивно. Главная причина удручающего положения с эффективностью использования ресурсов все же лежит за пределами компетенции отдельных недропользователей. Тем более что работающие в России ТНК с иностранным капиталом в отношении к ресурсной базе слабо отличаются. Отсюда можно сделать и другой вывод: технологическое отставание российских компаний причиной слабого применения МУН тоже не является.

Дело в том, что добыча нефти с использованием МУН, хотя и оказывается рентабельной, по экономической привлекательности все же значительно уступает другим доступным для нефтяных компаний способам вложения средств (см. график 7). В других странах этот недостаток прогрессивных технологий компенсируется, с одной стороны, разными формами поощрения со стороны государства (налоговые льготы, финансовые субсидии на НИОКР и т. п.), с другой — осознанием добытчиками того факта, что лежащая в недрах нефть — их собственность, из которой разумно извлечь максимум пользы до момента полной выработки или продажи другой компании.

Но в России в силу специфики наших законов ни один из этих побудительных мотивов не работает.

Советская система экономического стимулирования внедрения МУН была свернута в начале 90-х (см. статью «Не все так плохо, не все так хорошо»). Более того, во времена ельцинского хаоса был внедрен так называемый плоский налог на добычу полезных ископаемых, в соответствии с которым выплаты на тонну добытого сырья были установлены на одинаковом для всех недропользователей уровне независимо от характера разрабатываемых запасов. Это резко уменьшило возможности налоговых махинаций, но в то же время сделало экономически менее привлекательным разработку трудноизвлекаемых запасов и применение сложных и затратных МУН.

В дополнение к этому российские компании, в отличие, например, от американских, не являются собственниками недр и находящихся в них минералов, а лишь получают от государства временную (обычно на 15–20 лет) лицензию на их разработку — по ее окончании компания может разрабатываемого участка лишиться. Соответственно, наши компании за имеющийся у них срок, который существенно меньше среднего периода жизни нефтепромысла, стремятся извлечь наиболее «сладкие» куски, а добычу частично загубленной трудноизвлекаемой нефти оставить потомкам.

Ситуация усугубляется тем, что до последнего времени должный контроль за добывающими углеводороды компаниями отсутствовал — соответствие их деятельности проектным нормативам особо не проверялось, а лицензии за плохое поведение ни у кого не отбирали.

Что делать

Правда в последние два-три года с применением МУН и проектным КИНом все же наметились небольшие позитивные сдвиги. Резкий скачок цен на углеводороды сделал оправданным с экономической точки зрения добычу трудноизвлекаемой нефти с высокой себестоимостью. Хотя контроль за нефтяниками остается слабым, в последние несколько лет наблюдается его усиление, правда, по линии прокуратуры, а не профильных ведомств. В последние годы нефтяные компании стали чаще корректировать утвержденный проектный КИН в большую сторону, так что соответствующий накопленный показатель (после того как будет подсчитан в целом для страны) скорее покажет небольшой рост. Примечательно, что в 2005 году прирост запасов нефти (595 млн тонн) впервые в постсоветский период превысил объемы ее текущей добычи. При этом половина прироста была достигнута, по официальным данным, благодаря внедрению новых технологий разработки и методов повышения нефтеотдачи на 136 месторождениях. Однако пока действуют упомянутые негативные факторы, на кардинальное улучшение ситуации надеяться бессмысленно.

По мнению отраслевых специалистов, для радикальных перемен необходим отказ от «плоского» к дифференцированному налогу на добычу полезных ископаемых. Причем должна использоваться не пассивная форма дифференцированного налогообложения, когда величина налогов изменяется в зависимости от экономической эффективности разработки принадлежащих компании месторождений, а применяемая в большинстве стран «активная» форма. При ее использовании налоговые платежи у компаний снижаются, оттого что они эти запасы разрабатывают, применяются МУН и другие прогрессивные методы добычи. В противном случае, как это уже бывало в истории новой России, у компаний будет соблазн не заниматься реальной работой и использовать все возможности для манипуляции с категориями запасов. Кроме того, потребуется ввести в налоговое законодательство четкую формулировку, определяющую методы увеличения нефтеотдачи, как это сделано, например, в США, внедрить разные формы финансового стимулирования компаний, использующих МУН. Пока же ситуация кардинально не улучшится, Россию правильнее именовать не ведущей энергетической державой, а ведущим кладбищем углеводородов.

При подготовке текста использовались материалы Концепции программы преодоления падения нефтеотдачи (2006 г.)