Жизнь под медным тазом

Александр Гаррос
15 января 2007, 00:00

Попытка диалога о сигналах культуры и симптомах времени

Вначале, читатель, немного о личном — куда ж деваться. С Лехой Евдокимовым мы познакомились первого сентября 1989 года. Было нам по четырнадцать, и оба мы из разных школ пришли в новое учебное заведение с пышным именем «Пушкинский лицей». Нас, мальчиков, в филологическом «А»-классе обнаружилось всего трое, так что тут же мы и подружились.

В следующие четыре года главным нашим занятием стала болтовня обо всем на свете (дисциплину лицейские преподаватели, впечатленные примером исторического предшественника, не насаждали, а свободомыслие поощряли). Потом мы где-то еще учились, потом — работали в латвийской русской прессе, породив совместно и порознь множество текстов про книги и кино (на местном журналистском жаргоне именовавшихся байками).

К 2001-му занимать отсутствующую нишу критиков в стремительно провинциализирующейся русской прессе свободной Латвии осточертело нам смертельно, и мы почти в шутку сочинили роман «[голово]ломка». Шутка имела непредвиденные последствия в виде премии «Национальный бестселлер-2003». Так что за «…ломкой» последовала еще пара романов — «Серая слизь» и «Фактор фуры», сборник повестей «Чучхе» — все в жанре социального триллера.

А потом в биографию вмешалась география. Поэтому я вот уже год как живу и работаю в Москве, хотя паспорт у меня по-прежнему «латвийский негражданский», пугающий пограничников всего мира безумноватым титулом alien’s passport — «паспорт чужого». А мой соавтор за этот год успешно натурализовался, сделался полноправным подданным ЕС и об отъезде в Россию более не помышляет. Зато скоро у него в питерской «Амфоре» выходит написанный соло роман «Тик» — все в том же социально-триллерном ключе.

Словом, идея провести поверх госграницы постновогодний диалог о культурных итогах и тенденциях рубежа 2006/07 показалась мне забавной: учитывая прошлое — разговор своих, учитывая настоящее — не вполне междусобойчик. Результат кого-то может и обескуражить — с оптимизмом вышел ощутимый дефицит; но уж «что выросло, то выросло».

Да в конце-то концов праздники кончились — а каждый русскопьющий человек знает, какой за ними неизбежно следует синдром.

Александр Гаррос: Ну что, у всех налито? Поехали. Вот лично у меня от русской культурной жизни образца-2006 ощущение двойственное очень. С одной стороны, она кажется кипучей и довольно живой. Кино снова производят в промышленных масштабах (и не без коммерческого успеха), по объемам книгопечатания догнали и перегнали восьмидесятые (и не сказать, чтоб среди книг не было хороших и важных -- во всяком случае, даже на шорт-листы литературных премий смотреть не скучно и не противно), на рок-фестивалях стотысячные толпы, в театре — всяческий «театр.док» и новая драматургия...

С другой же... Есть безусловное (опять же — для меня лично) ощущение не только вторичности большей части происходящего по отношению к культуре импортной (что обидно — но можно объяснить болезнью роста, в худшем случае — симптомами «догоняющей цивилизации»), но и какой-то выморочности и муляжности его. Словно все это такая... голограмма, которая того и гляди схлопнется. Касается это ощущение не только культуры, и у меня для него есть определенные объяснения. Но мне интересно: ты это ощущение разделяешь ли — и если да, то как объясняешь себе?

Алексей Евдокимов: Ну, во-первых, я бы поостерегся говорить о РУССКОЙ культурной жизни. Все (или почти все) перечисленное относится к происходящему в Москве, иногда (уже куда в меньшей степени) в Питере. В отношении же провинции говорить о каком-либо кипении, по-моему, по-прежнему не приходится. Так что национальная культура в России — насколько я могу судить — ни черта в минувшем году (как и в предыдущие) не кипела, не пенилась, а привычно лежала в анабиозе.

Кипучая лихорадочная суета, да, наблюдалась в Москве, но здесь она наблюдается давно — и культурная лихорадка в данном случае лишь продолжение общей столичной. Крайне напоминающей малярийную: трясучка, потоотделение, галлюцинации... Причем к московской культуре (сразу оговорюсь, что я имею в виду главным образом литературу и кино — те области, в которых я более-менее компетентен) относятся в полной мере главные характеристики московской жизни в целом — как то: напряженность, пафосность, «деньгоемкость» и бесплодность.

Тут мы уже переходим к «во-вторых». То есть к муляжности, декоративности и «голографичности» этой самой московской культ. жизни и московского культ. продукта. (К последнему я, например, целиком и полностью отнес бы и нижегородца-нацбола Прилепина с его якобы провокативными романами: ведь востребованность этой фигуры и мода на нее — по-моему, не вполне адекватная ни художественным достоинствам прилепинских текстов, ни оригинальности высказываемых им в бесчисленных интервью идей — обусловлена именно столичной снобской спорадической падкостью на политико-географическую экзотику.) Москва — это вообще муляж, декорация, голограмма на громадном, голом, продуваемом и промороженном российском пространстве: цветастая, кудрявая, аляповатая и сугубо ненастоящая. Так что вполне логично, что литература и кино, производимые тут, выходят точно такими же.

Это все очень банально, но, к сожалению, по-прежнему актуально: на шальных деньгах не построишь ни стабильной экономики, ни благополучного общества, ни полноценной культуры. Все перечисленные тобой приметы процветания: книгоиздательский, кинопроизводственный и кинопрокатный бум и пр. — побочный продукт перенасыщения Москвы шальным, дурным «баблом» (я имею в виду не только «нефтяные бабки», хлынувшие на Россию в 2006-м — столица лопается от денег еще с девяностых). Ничего нет странного, что «бабки» как таковые и символизирующий их избыточное наличие т. н. гламур (вот уж кретиническое слово) и становятся главной темой московской «культуры». В этом смысле нет никакой разницы между Робски и Ко, Минаевым-»Духлесс» и Пелевиным-»Империя Вэ» — просто первая(вые) прямо предлагает читателю на «бабло» мастурбировать, второй делает это с кокетливыми ужимками, а третий — с деланым отвращением.

Кстати, «бабки» же были и главной темой жанрового русского кино минувшего года — пусть косвенно, но от этого не менее явственно. Ведь главным содержанием всех этих неудобосмотримых «Пираний», «Меченосцев» и «Волкодавов» (равно как и более ранних «Дозоров») является сам факт съемки, вишь ты, натуральных расейских, нашенских блокбастеров. Меня всегда поражало: почему для крупнобюджетной экранизации всякий раз выбирается столь «помойная» литературная основа, откровенный, неприличный практически «трэш»? А вот потому именно, что всем этим претенциозным киношникам на самом деле совершенно наплевать на рассказываемую историю — им нужно только продемонстрировать, какой у них большой бюджет и каких они могут навертеть спецэффектов.

Результат в итоге один, единственно возможный: большинство из того, что издается и снимается в России, художественно абсолютно несостоятельно. Пристойные фильмы, вышедшие в 2006-м (я, правда, не смотрел чистый уже арт-хаус, но арт-хаус по определению не отражает тенденций), можно перечислить по пальцам одной руки. Примерно то же и с книгами (так что я отнюдь не готов подписаться под твоими словами о том, что шорт-листы премий смотрелись так уж любопытно).

Впрочем, помимо крайне низкого качества русский (московский) культурный продукт-2006 отличается еще вполне отчетливой социальной симптоматикой, о которой, если угодно, я тоже могу пораспространяться, благо еще бутылочка темного «велкопоповицкого козла» у меня под рукой.

А. Г.: Вот он, мировоззренческий барьер меж Россией и Европой: один тянет чешское темное, второй прихлебывает «Путинку» перцовую. Впрочем, объединить нас мог бы какой-нито шотландский молт, но это, подобно всякому объединению (взять хоть Восточную и Западную Германию), требует инвестиций... А что с социальной симптоматикой? Ты о том, например, каков был процент социальных антиутопий среди заметных книжных новинок года?.. Или?..

А. Е.: Я о том, что и количество культурного продукта, и содержание его — абсолютно саморазоблачительны. Прямым или косвенным, но легко прочитываемым содержанием подавляющего большинства книг и фильмов-2006 является одна по сути тема: у нас все нормально. Все стабильно. Все как у людей. Куда ни ткни: «Связь» Дуни Смирновой — как бы про то, что меж людьми всегда все непросто, а на самом деле — про то, что нынешние русские люди могут позволить себе сделать метания меж мужем (женой) и любовницей(ком) — и это главное содержание их жизни. Не разборки-разводки, а любоф, понимаешь.

Молодежные мелодрамы («Питер ФМ», «Жара» и прочая дичь) — вот вам беспечная молодежь, как в любой нормальной стране, занятая опять же любовью, а не войной. О боевиках (мистических боевиках, фэнтези) см. выше. В работе — мегабюджетный фантастический боевик по «Обитаемому острову». Экие мы богатые и праздные, раз у нас такое кино!.. В книжках — что такое гламур и как его причаститься (как с ним бороться). Гламур, видите ли, страну заел — с ее разваливающимися домами, парализованным ЖКХ, армейским адом, ментовским беспределом и 50 жертвами (имеются в виду только убитые) скинов за год...

Но это о плохих книжках-фильмах. В хороших (скажем так, несущих действительно АВТОРСКОЕ — индивидуальное, личностное — высказывание), если присмотреться, — сплошной апокалипсис (мне про это приходилось писать и в периодике, и в романе). «2017» Славниковой, оба последних романа Быкова, «Санькя» того же Прилепина — везде в той или иной форме конец света.

И противоречие тут только кажущееся. Потому что прорву под ногами чуют так или иначе все. Только большинство по понятным психологическим причинам старательно уверяет себя, что все замечательно и стабильно — но сама суетливость, лихорадочность и явственная фальшивость всего этого коллективного аутотренинга говорят за себя вполне исчерпывающе.

Это мне напоминает мультик: Вини Пух залетел на шарике в пчелиное гнездо и громко поет: «Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь. Ах, как приятно тучке по небу лететь!» Непонятно, кого он хочет в этом убедить: пчел, Пятачка или себя, — тем более что всем очевидно, что сейчас будут жалить в задницу.

А.Г.: Во-первых, можно было бы поработать «адвокатом дьявола» — а что, древняя и уважаемая профессия. Может, такая безапелляционная мрачность суждений — от полузнания? Например, минимальный опыт знакомства с российской провинцией уже убеждает в том, что взгляд со стороны на Россию как комбинацию лопающейся от жира суетливой Москвы и нищих депрессивных «регионов» — как минимум неполон: есть жизнь и на Марсе, и не так все однородно-безнадежно.

Во-вторых, рискну предложить чуть другую трактовку обрисованной тобой картины. Мне вот кажется, что главная русская проблема, находящая адекватное отражение в том, как и что происходит в русской культуре, — тотальный сбой коммуникации. Прерывание связей. Тут все дискретно, ничто и никто ни с кем и ни с чем не коммуницирует адекватно: столица с провинцией, провинции друг с другом, один гражданин с другим (отсюда отсутствие ощущения единой нации), страна со своим прошлым (которое, вполне в соответствии со старой советской шуткой, остается «непредсказуемым» — даром что из ряда правителей на мавзолее никого не вымарывают; но никакого чувства преемственности нет, а каша ужасающая — когда в одной стране могут быть и лежащий в означенном мавзолее Ильич, и престижная для аграриев Столыпинская премия, привет одноименным «галстукам» с вагонами…), массы с «элитами» (вот уж мерзкое слово, куда хуже «гламура»: отчего это я должен полагать элитой кучку максимально нахрапистых и агрессивных — или максимально бесформенных и беспринципных — людей, сумевших в мутном первичном бульоне девяностых урвать куски покрупней? Да и множественное число выдает с головой — «элитА» всегда одна, фильтруемая по принципу качества, а «элитЫ» — понятное дело, просто группировки, захватившие ключевые позиции у кормушки)...

Весь этот разнобой и несинхрон, мне кажется, симптом не столько апокалипсиса, сколько того, что мы опять (все еще) пребываем в «точке бифуркации». Помнишь, еще в рижской юности мы придумали дилетантскую, но, кажется, адекватную метафору такого состояния страны: когда разные ее составляющие (культурные, экономические, политические) — как разные паровозы, связанные тросом, но едущие с разной скоростью и по разным колеям, причем колеи вовсе не параллельны, — так что чуть раньше или чуть позже вся конструкция рискует сойти с рельсов?

Так вот, кажется, что любая состоятельная и амбициозная, например, литература в сегодняшней России — это попытка (другой вопрос, успешная ли) коммуникацию и синхронизацию наладить. Будь то романы пермяка Алексея Иванова (попытка восстановить чувство преемственности, ощутить связь с этой землей и прошлым), романы Дмитрия Быкова и Ольги Славниковой (попытка осознать и проговорить механизмы русской истории). Может, именно такую задачу и должна сейчас решать культура?

А. Е.: Ок, кого кроме все тех же Прилепина и Иванова ты можешь назвать в качестве провинциалов, по-настоящему востребованных в национальном масштабе? Обрати внимание, эти двое самородков давно, активно и целенаправленно варятся в столичном медиабульоне, и оба вполне конъюнктурно (в нормальном смысле) отрабатывают в текстах свою «провинциальность». То есть они типичные «провинциалы для столицы», не в обиду им будь сказано.

А много фильмов снято за пределами Москвы и Питера? Я имею в виду не фильмы столичных режиссеров про дикие нравы провинции — а собственно фильмы с периферии?

Что до остального… Беда, по-моему, в том, что современный российский «культурный выход» почти исчерпывается рефлексированием, тем или иным (чаще, конечно, косвенным, «от противного», — но упорным), темы «большого шваха». По-моему, это очень мрачный симптом.

Столь длительное пребывание в точке бифуркации, во-первых, вселяет сомнение, что это «все еще» когда-нибудь прекратится. А во-вторых — что прекратится как-нибудь иначе, нежели пришествием глобального медного таза.

И, кстати, не вижу противоречия трактовок. Вот именно предчувствием скорого схождения с рельсов многое и объясняется. Всем страшно — и чем больше натужной беспечности, тем это более очевидно. И культура — просто одно из проявлений означенного страха. Возьми политику: чего все так помешались на «проблеме-2008»? Действительно так уж смертелен для нынешней кремлевской верхушки уход Путина? Ничего подобного. Ушел Ельцин — что, вся «семья» тут же села? Ни фига, и в 2008-м ничего такого уж страшного для этой компании, скорее всего, не случится, кто бы ни сел в кресло.

Нет, это страх перед гораздо более фундаментальными изменениями. Просто им удобнее перед самими собой «заземлить» этот глобальный страх на локальную ситуацию с выборами.

Культура, говоришь, занимается налаживанием коммуникации? Те, кого ты упомянул, — да, этим во многом и занимаются. По-моему, вполне безуспешно. К примеру, ивановский успех — я совершенно уверен — следствие попадания в моду, в жанрово-стилистическую потребность момента. А во многом просто флуктуация. Национальную мифологию у него строить не получается и не получится — и не потому, что он плохой писатель, а потому, что все действительно слишком дискретно, тут бы и Пушкин не справился, что говорить про Иванова.

А. Г.: Все-таки я не могу согласиться с тобой по поводу нынешней «востребованности провинциалов». Вообще говоря, то, что творческий провинциал может полноценно реализоваться только через столицу — не какой-то сногсшибательный российский эксклюзив и не какое-то особенное уродство, так много где: да, есть децентрализованные Штаты с их интеллектуальным Нью-Йорком, киношным Лос-Анджелесом, академическим Бостоном, богемным Сан-Франциско и занюханным в культурном плане Вашингтоном — а есть Франция, в которой тоже на Париже свет клином сошелся…Уродство, мне кажется, это когда столица работает как взбесившийся пылесос: всасывает что угодно, от «ресурсных» денег до творческих мозгов — но никакой региональной уникальностью последних нисколечко не интересуется и никаких новых смыслов взамен всосанного стране не возвращает. Не говорит и не показывает.

Вот в этом жанре, да, Москва — чемпион. Она в культурном плане вообще долго, лет пятнадцать, умудрялась жить так, словно всей остальной России вообще нету, ну или она такой… населенный зулусами сырьевой придаток. Так вот как раз сейчас, мне кажется, что-то чуть-чуть, робко-робко меняется. Эта вот мода — пускай только мода! — на что-то «свежее из провинции» — она все равно позволяет рекрутированным ей провинциалам войти в общее культурное поле, и так просто их и то, что они с собой несут, обратно уже не выкинешь. Каковы бы ни были изначальные побудительные мотивы московской, грубо говоря, тусовки…

 pic_text1 Иллюстрация: Сергей Жегло
Иллюстрация: Сергей Жегло

Да и насчет мотивов — я вот не так в их однозначности уверен. У тебя выходит, что ничего, кроме вялого любопытства одновременно пресыщенной и трепещущей в ожидании катастрофы метрополии к колониальным диковинам, тут и нет. А может, есть? Может, это инстинктивная потребность в обновлении интеллектуальной крови. В новых идеях, в новых углах зрения — они же и Москве, и стране в целом явно нужны!.. Тогда это все же здоровый процесс и здоровый интерес, при всем, согласен, его снобски-колониальном привкусе.

Вот кстати, о том, что нужно или не нужно стране. Это я к теме налаживания коммуникации возвращаюсь. Я случаем брал интервью у Ольги Славниковой, еще до того, как она «Букера» получила... Так она среди прочего выражала уверенность, что стране не просто нужны новая национальная мифология и национальная идея, объединительные смыслы и герои, но что таковые могут быть созданы искусственно, нужен только адекватный «госзаказ» культуре…

А. Е.: По-моему, вздор — да простит она мне категоричность: как писателя я ее весьма уважаю… Причем вздор совершеннейший. «Национальную идею» по госзаказу в России, позволю себе напомнить, ищут еще с середины девяностых, со времен чудовищного фильма «Мама» и «Русского проекта» на тогдашнем ОРТ. И еще в «Дженерейшн Пэ» Пелевин все эти поиски убийственно и исчерпывающе отстебал (помнишь Вовчика Малого: «Дай мне национальную идею, чтоб такую духовность почувствовали, б…ди, как в сорок пятом под Сталинградом»). С тех пор уже десять лет прошло, а в деле консолидации общества Россия не продвинулась ни на миллиметр.

А. Г.: Ладно, мне все эти попытки изобретения национальной идеи и общности — по крайней мере на уровне культуры — тоже кажутся обреченными на провал. По-моему, культура вообще не умеет этим целенаправленно заниматься: она если и бывает консолидирующей, то либо стихийно, не по заказу, либо как составляющая куда более глобальных механизмов, как то случалось в тоталитарных системах. Грубо говоря, эффективных Лени Риффеншталь в отсутсвие Геббельса, Гитлера и Гиммлера не бывает.

Но все же что-то у тебя совсем мрачная картинка получается. Типа все мы свидетели надвигающегося на нас с небес медного таза, только одни пугливо от него отворачиваются и истерично восклицают: а вот смотрите, травка какая, как все растет-то после нефтяного дождика! а вот жучок ползет, такой сытенький и блестящий, это наш мидл-класс, у-тю-тю! ох, как же хорошо-то все будет! — а другие пялятся на таз в телескоп и цедят апокалиптические пророчества. Так уж все плохо? В конце концов — это я тебе как гуманитарий гуманитарию, — не путаем ли мы точку бифуркации с «точкой Лагранжа»? Это из второй никуда не деться, а из первой как раз неминуемо вываливаешься — причем в непредсказуемую сторону…

А. Е.: Насчет медного таза — это, секундочку, вовсе НЕ МОЯ «картинка» и не мои предчувствия. В МОИХ литературных текстах, между прочим, никаких апокалиптических сценариев нету. Они есть у многих — слишком многих, чтобы не выглядеть предчувствием! — приличных современных российских авторов (а мы ведь говорим о том, какие ощущения и тенденции демонстрирует культурный продукт-2006, не так ли?).

Что же до меня, то вот скоро в «Амфоре» выйдет мой роман, где главная героиня буквально о вышесказанном и размышляет. И в итоге приходит — проговаривая тут впрямую мысли автора — к тому, что апокалиптическая тема в новейшей русской словесности глядится, с одной стороны, как предупреждение-предчувствие-предостережение, а с другой — чуть ли не как злорадное призывание. И даже без «чуть ли не». Цитирую черновой вариант авторского предисловия к быковскому «ЖД»: «Все споры последнего времени идут исключительно о темпах деградации, превращающейся либо в бурный развал, либо в сонное гниение. В некотором смысле развал может оказаться благотворнее, ибо если в огне способно уцелеть хоть что-то огнеупорное, то в болоте разлагается все». Не я сказал, а лауреат двух крутейших литпремий-2006.

Так вот, именно потому они все так дружно пишут о светопреставлении, что из года в год наблюдают одно только сонное гниение. Существуют в условиях гниения, работают, книжки пишут. А ведь это, не будем забывать, лучшие современные литераторы — носители независимого и трезвого взгляда. Разумеется, им это вяло преющее болотце осточертело так, что они готовы в сердцах согласиться на хороший такой, наконец, добротный апокалипсис — чтобы все нынешнее мышиное копошение смело напрочь и на освободившемся месте можно было бы с нуля начать что-то совсем-совсем новое.

А. Г.: Бабах. Послушай, раз уж мы всю дорогу исходим из того, что культура, искусство вообще, а особенно литература и кино — это лакмус, то вот еще навскидку тема. В девяностые — стихийно, заметь, и без всякого госзаказа — «героем нашего времени» стал балабановский Данила Багров, нюхом чующий, в чем правда, и всегда готовый выпалить в неправду порцией гвоздей из обреза. Страшноватый герой — да, но характерный. Адекватный. Сейчас такой герой есть, ты как думаешь?

А. Е.: Героя, как мы все прекрасно видим, нет — и мне думается, это даже хорошо. Потому что героем нынче должна — по логике — стать нечисть. Недаром у Пелевина в последних романах все оборотни да упыри.

В чем-то ведь российские «нулевые» гораздо хуже даже чудовищных девяностых. В девяностые было плохо всем, и все это понимали, даже крупные бандиты. То есть имелось хотя бы всеобщее неприятие происходящего, некая общественная интенция к изменению. Сейчас большинство убедило себя, что ему в целом хорошо, что так держать. Оно само себе не верит, оно боится (ведь страх, о котором я говорю, — он всеобщий: боятся не только литераторы-киношники, не только политики, боятся все, включая обывателей, степень перепуганного остервенения которых нередко зашкаливает — в Кондопоге вот например). Оно боится — но твердит само себе: все здорово, все замечательно. Это как в классическом ужаснике: чем шире обитатели какого-нибудь заштатного городишки улыбаются, чем тщательней перед собой и приезжими делают вид, что все у них хорошо, — тем очевиднее, что ночью тут из всех щелей ТАКОЕ полезет...

В девяностые, во времена бандитов, когда цайтгайст олицетворял Данила с обрезом, тоже, конечно, было страшно — но тот страх был предметный, «посюсторонний»: страх, что ограбят, изнасилуют, покалечат. Нынешний страх хуже — он подспудный, неявный и оттого неискоренимый. В девяностые Россия жила как в гангстерском боевике. В «нулевые» — как в фильме ужасов.

В девяностые страна находилась в коме, и это было ужасно. Сейчас она встала, ходит и что-то говорит. Но это еще хуже — потому что она на самом деле не выздоровела. Это в нее потусторонняя сущность вселилась. Но мы сделали вид, что это она, родимая, пошла на поправку: вот, смотрите, ходит же... дергается, правда, странновато как-то, но не обращайте внимания... говорит что-то... непонятное, но зачем же о грустном... попахивает от нее — но мы себя и ее литром парфюма обольем, косметики на сантиметр в толщину наложим и пойдем под ручку в кино на какого-нибудь «Волкодава-2».

А. Г.: В общем, все умерли. М-да. Знаешь, прежде чем запасаться осиновым колом и серебряными пулями, давай все-таки выскажу запоздалое новогоднее пожелание российской реальности: чтобы она нас опровергла. Прозит.

А. Е.: Прозт. Как было сказано в хорошей книге дробь фильме — «северяне всегда экономят на гласных».